Форум "РазговорниК" - душевные беседы на различные жизненные темы за чашечкой кофе/чая.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Фантастические истории

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

договор на равных
Кейт Ломер

     Глубоко в недрах планеты крепкие, как стальная проволока, корни прощупывали стеклянистый песок, глиняные слои и пласты рыхлого сланца, отыскивая и впитывая редкие элементы, поглощая кальций, железо, азот.
     Еще глубже другая система корней намертво впилась в материковую породу; чувствительные клетки регистрировали микроколебания планетной коры, приливные волны, вес выпавшего снега, шаги диких зверей, что охотились в двухкилометровой тени гигантского янда.
     Далеко на поверхности необъятный ствол, окруженный мощными контрфорсами, массивный, как скала, возносился на восемьсот метров, простирая ввысь огромные ветви.
     Дерево смутно осознавало прикосновение воздуха и света к своим бесчисленным листьям, щекочущее движение молекул воды, кислорода, углекислоты. Оно автоматически отзывалось на легкие порывы ветра, поворачивая гибкие черешки так, чтобы каждый лист оставался под нужным углом к лучам, пронизывающим толщу кроны.
     Долгий день шел к концу. Воздушные течения свивали свои причудливые узоры вокруг янда, солнечное излучение менялось по мере движения паров в субстратосфере; питательные молекулы
плыли по капиллярам; камни чуть поскрипывали в подземном мраке. Дерево, необъятное и несокрушимое, как гора, дремало в привычном полусознании.
     Солнце клонилось к закату. Его свет, пронизывая все более плотные слои атмосферы, приобретал зловещий желтый оттенок. Мускулистые побеги поворачивались, следуя за потоком энергии. Дерево сонно сжимало почки, пряча их от близящегося холода, приноравливало теплообмен и испарение с листьев под ночной уровень излучения. Ему снилось далекое прошлое, свободные странствия в животной фазе. Давным-давно инстинкт привел его на эту скалу, но оно хорошо помнило рощу своего детства, древопатриарха, споровых братьев...
     Стемнело. Поднялся ветер. Сильный вихрь налетел на громаду янда, и мощные ветви заскрипели, сопротивляясь, а листья, обожженные холодом, плотно прижались к гладкой коре.
     Глубоко под землей сеть корней еще крепче охватила скалы, передавая информацию в дополнение к той, что шла от лиственных рецепторов. Зловещие волны шли с северо-востока; влажность росла, атмосферное давление падало - вместе это означало близкую опасность. Дерево шевельнулось, волна дрожи пробежала по всей необъятной кроне, стряхивая маленькие ледышки, уже наросшие на теневых сторонах ветвей. Сердцемозг резко поднял активность, прогоняя эйфорическое забытье. Долго дремавшая мощь янда неохотно вступила в действие - и вот, наконец, дерево проснулось.
     Оно мгновенно оценило ситуацию. Над морем собирался сильнейший тайфун. Принимать серьезные меры было поздно. Пренебрегая болью непривычной активности, дерево выбросило новые
корни - толстые тяжи крепости закаленной стали - и вцепилось ими в скалы в сотне метров к северу от основного корня.
     Ни на что другое времени не оставалось. Дерево бесстрастно ожидало шторма.

Свернутый текст

- Внизу-то буря,- сказал Молпри.

- Не трусь, проскочим,- процедил Голт, не отрываясь от приборов.

- Поднимись и зайди заново,- настаивал Молпри, вытягивая шею из противоперегрузочной койки.

- Заткнись. На этом корыте командую я! - рявкнул Голт, разозлившись.

- Торчу взаперти с двумя психами,- пожаловался Молпри. С тобой, да еще с этим недотепой.

- Кончай вонять, Мол. Мы с недотепой уже устали от тебя.

- После посадки, Молпри, я с тобой отдельно поговорю,- подал голос Пэнтелл.- Я предупреждал, что
не люблю слово "недотепа".

- Что, опять? - усмехнулся Голт.- А с прошлого раза все зажило?

- Не совсем,- вздохнул Пэнтелл.- В космосе у меня плохо заживает...

- Запрещаю, Пэнтелл.- объявил Голт.- Здоров он для тебя. А ты, Мол, кончай к нему цепляться!

- Уж я бы кончил,- пробурчал Молпри.- Я б его, паразита, кончил!..

- Побереги энергию,- оборвал Голт.- Внизу понадобится. Если и сейчас ничего не найдем - нам крышка.

- Капитан, можно мне пойти в полевую разведку? Мои знания биологии...

- Нет уж, Пэнтелл, ты побудь на корабле. И не лезь никуда, просто сиди и жди. Второй раз мы тебя и вдвоем не дотащим.

- Это же вышло случайно, капитан.

- Да - и в позапрошлый раз тоже. Не надо, Пэнтелл. Хороший ты парень, только обе руки у тебя левые и все пальцы безымянные.

- Я тренирую координацию, капитан! И еще я читал...

     Корабль тряхнуло на входе в атмосферу, и Пэнтелл не договорил.

- Ай! Опять рассадил локоть...

- Не капай на меня, бестолочь! - рявкнул Молпри.

- Тихо! - прикрикнул Голт.- Мешаете.

     Пэнтелл, сопя, прикладывал к ссадине носовой платок. Надо, наконец, освоить эти упражнения на расслабление. И силовую гимнастику нельзя больше откладывать. И непременно заняться диетой.
И уж на этот раз обязательно выбрать момент и хоть раз наподдать Молпри - это первым делом, как только выйдем...

     Казалось бы, еще ничего не случилось,- но дерево знало, что этот тайфун будет последним в его жизни. Пользуясь коротким затишьем, оно оценило урон. Весь северо-восточный сектор, оторванный от скалы, онемел; основной корень чувствовал, что его опора утратила надежность. Несокрушимая плоть янда не подвела - раскрошился гранит. Дерево было обречено: собственный вес стал его приговором.
     Слепая ярость бури снова обрушилась на гиганта. Новые корни лопались, как паутина; гранитный утес разваливался с грохотом, тонувшим в реве ветра. Дерево держалось, но нарастающее напряжение в его толще уже ощущалось острой болью.
     В ста метрах к северу от главного корня размокшая почва оползла, образовался овраг. Дождевая вода устремилась в него, размывая и расширяя, обнажила миллионы корешков. Вот уже и опорные
корни заскользили в раскисшей земле...
     Высоко над ними ветер снова потряс необъятную крону. Огромный северный контрфорс, державшийся на материковом граните, затрещал, теряя опору, и переломился с грохотом, заглушившим даже рев бури. Корни вывернулись из земли, образовав огромную пещеру.
     Дождь наполнил ее водой; потоки стекали по склону, таща с собой перебитые ветки и оторванные корни. Последний шквал рванул поредевшую крону - и победно улетел.
     А на опустевшем мысу невообразимая масса древнего янда все еще клонилась - неудержимо, как заходящая луна, под треск и стон своих лопающихся жил. Падение было медленным и плавным, как во сне. Дерево еще не коснулось земли, когда его сердцемозг отказал, оглушенный невыносимой болью разрушения.
   

     Пэнтелл выбрался из люка и прислонился к кораблю, пытаясь отдышаться. Чувствовал он себя еще хуже, чем ожидал. Плохо сидеть на урезанных рационах. Значит, с силовой гимнастикой придется подождать. И с Молпри сейчас не поквитаешься - сил нет. Ну ничего - несколько дней на свежем воздухе и свежих продуктах...

- Съедобные,- объявил Голт, обтер иглу анализатора о брюки и сунул его в карман. Перебросив Пэнтеллу два красных плода, он добавил:

- Как доешь, натаскай воды да приберись, а мы с Молпри сходим, оглядимся.

Они ушли. Пэнтелл уселся в пружинящую траву и задумчиво откусил от инопланетного яблочка.

"По текстуре похоже на авокадо,- думал он.- Кожица плотная и ароматная; может быть, природный ацетат целлюлозы. Семян, кажется, нет. Если так, то это вообще не плод! Интересно было бы
изучить местную флору. Когда вернусь, надо будет сразу записаться на курс внеземной ботаники. Даже, пожалуй, поехать в Гейдельберг или в Упсалу, послушать живьем знаменитых ученых. Снять
уютную квартирку - двух комнат вполне хватит, по вечерам пусть собираются друзья, ведут споры за бутылкой вина... Однако, я сижу, а работа стоит".

Пэнтелл огляделся и заметил вдалеке блеск воды. Покончив с плодами, он достал ведра и отправился в ту сторону.

- На кой черт мы сюда приперлись? - осведомился Молпри.

- Нам все равно нужна разминка. Следующая посадка будет через четыре месяца.

- Мы что - туристы? Шляться по грязи и любоваться видами! - Молпри остановился и привалился, пыхтя, к валуну. Он брезгливо оглядывал заполненный водой кратер, вздымающееся в небо
сплетение корней и далеко вверху - целый лес ветвей рухнувшего дерева.

- Наши секвойи против него - одуванчики,- негромко сказал Голт.- А ведь это после той самой бури, с которой мы разминулись!

- Ну и чего?

- Ничего... Просто, когда видишь дерево такого размера - это впечатляет...

- Тебе что - деньги за него заплатят?

Голт поморщился.

- Вопрос по существу... Ладно, топаем.

- Не нравится мне, что недотепа остался один в корабле.

- Слушай,- Голт обернулся к Молпри,- что тебе дался этот мальчишка?

- Не люблю... придурков.

- Ты мне баки не забивай, Молпри. Пэнтелл совсем не глуп - на свой лад. Может, из-за этого ты и лезешь в бутылку?

- Меня от таких воротит.

- Не выдумывай - он симпатичный парень и всегда рад помочь.

- Ага, рад-то он рад,- пробурчал Молпри,- да не в этом штука.

Сознание медленно возвращалось к умирающему сердцемозгу. Сквозь бессмысленные импульсы разорванных нервов прорывались отдельные сигналы:

- Давление воздуха ноль - падает... давление воздуха сто двенадцать - повышается... давление воздуха отрицательное...

- Температура - сто семьдесят один градус, температура - минус сорок, температура - двадцать шесть градусов...

- Солнечное излучение только в красном диапазоне... только в синем... в ультрафиолетовом...

- Относительная влажность - бесконечность... ветер северо-восточный, скорость - бесконечность... ветер снизу вверх вертикально, скорость - бесконечность... ветер восточно - западный...

     Дерево решительно отключилось от обезумевших нервов, сосредоточившись на своем внутреннем состоянии. Оценить его было несложно.
     Думать о личном выживании бесполезно. Но еще можно принять срочные меры и выиграть время для спорообразования. Не тратя ни секунды, дерево включило программу экстренного размножения   
     Периферические капилляры сжались, выталкивая все соки назад, к сердцемозгу. Синапсические спирали распрямлялись для увеличения нервной проводимости. Мозг осторожно проверял: сначала - жизнеспособность крупных нервных стволов, затем - сохранившихся участков нервных волокон; восстанавливал капиллярную сеть, разбирался в непривычных ощущениях: молекулы воздуха соприкасались с обнаженными тканями, солнечное излучение обжигало внутренние рецепторы. Надо было заблокировать все сосуды, зарастить капилляры - остановить невосполнимую потерю жидкости.
     Только после этого древомозг смог заняться самим собой, пересмотреть глубинную структуру клеток. Он отключился от всего разрушенного и сосредоточился на своем внутреннем строении, на тончайшей структуре генетических спиралей. Очень осторожно дерево перестраивало все свои органы, готовилось произвести споры.

     Молпри остановился, приставил руку козырьком ко лбу. В тени необъятного выворотня маячила высокая тощая фигура.

- Вовремя мы поспели!

- Черт! - ругнулся капитан и прибавил шагу. Пэнтелл заторопился ему навстречу.

- Пэнтелл, я же вам сказал - сидеть в корабле!

- Я не нарушал приказа, капитан. Вы не говорили...

- Ладно. Что-нибудь случилось?

- Ничего, сэр. Я только вспомнил одну вещь...

- После, Пэнтелл. Сейчас нам нужно на корабль - дел еще много.

- Капитан, а вы знаете, что это такое?

- Ясно что - дерево,- Голт повернулся к Молпри.- Слушай, нам надо...

- Да, но какое дерево?

- Черт его знает, я вам не ботаник.

- Капитан, это очень редкий вид. Он, собственно, считается вымершим. Вы что-нибудь слышали о яндах?

- Нет. Хотя... да. Так это и есть янд?

- Я совершенно уверен. Капитан, это очень ценная находка...

- Оно что - денег стоит? - перебил Молпри, обернувшись к Голту.

- Не знаю. Так что дальше. Пэнтелл?

- Это разумная раса с двухразовым жизненным циклом. Первая фаза - животная, потом они пускают корни и превращаются в растения. Активная конкуренция в первой фазе обеспечивает естественный отбор, а дальше - преимущество в выборе места для укоренения...

- Как его можно использовать?

Пэнтелл запрокинул голову. Дерево лежало, словно стена, переходящая в гигантский купол обломанных ветвей тридцати метров высоты, или пятидесяти... или больше... Кора гладкая, почти черная. Полуметровые блестящие листья всех цветов.

- Представьте только, это огромное дерево...

     Молпри нагнулся и подобрал обломанный корень.

- Эта огромная деревяшка,- передразнил он,- поможет вправить тебе мозги...

- Помолчи, Мол.

- ...бродило по планете больше десяти тысяч лет назад, когда еще было животным. Потом инстинкт привел его на эту скалу и заставил начать растительную жизнь. Представьте себе, как этот древозверь впервые оглядывает долину, где ему предстоит провести тысячи и тысячи лет...

- Чушь! - фыркнул Молпри.

- Такова была участь всех самцов его вида, чья жизнь не прерывалась в молодости: вечно стоять на утесе, как несокрушимый памятник самому себе, вечно помнить краткую пору юности...

- И где ты набрался этакой хреновины? - вставил Молпри.

- И вот на этом месте,- продолжал Пэнтелл,- окончились его странствия.

- 0'кэй, Пэнтелл, это очень трогательно. Ты что-то говорил о его ценности.

- Капитан, дерево еще живое. Даже когда сердцевина погибнет, оно будет отчасти живо. Его ствол покроется массой ростков - атавистических растеньиц, не связанных с мозгом. Это паразиты на трупе дерева - та примитивная форма, от которой оно произошло, символ возврата на сотни миллионов лет назад, к истокам эволюции...

- Ближе к делу.

- Мы можем взять образцы из сердцевины. У меня есть книга - там описана вся его анатомия: мы сумеем сохранить ткани живыми! Когда вернемся к цивилизации, дерево можно будет вырастить заново - и мозг, и все остальное. Правда, это очень долго...

- Так. А если продать образцы?

- Конечно, любой университет хорошо заплатит.

- Долго их вырезать?

- Нет. Если взять ручные бластеры...

- Ясно. Неси свою книгу, Пэнтелл, попробуем.

     Только теперь дерево осознало, как много времени прошло с тех пор, когда в последний раз близость янды-самки заставила его производить споры. Погруженное в свой полусон, оно не задумывалось, отчего не стало слышно споровых братьев и куда исчезли животные-носители. Но стоило ему задаться этим вопросом -и все тысячелетние воспоминания мгновенно прошли перед ним.

     Стало понятно, что ни одна янда не взойдет уже на гранитный мыс. Их не осталось. Мощный инстинкт, запустивший механизм последнего размножения, работал вхолостую. С трудом выращенные глаза на черешках напрасно оглядывали пустые дали карликовых лесов; активные конечности, которые должны были подтащить одурманенных животных к стволу, висели без дела; драйн-железы полны, но им не суждено опустеть... Оставалось только ждать смерти.
     Откуда-то появилась вибрация, затихла, началась снова. Усилилась. Дереву это было безразлично, но слабое любопытство подтолкнуло его вырастить чувствительное волокно и подключиться к заблокированному нервному стволу.
     Обожженный мозг тотчас отпрянул, резко оборвав контакт. Невероятная температура, немыслимая термическая активность... Мозг напрасно пытался сопоставить опыт и ощущения. Обман поврежденных рецепторов? Боль разорванных нервов?
     Нет. Ощущение было острым, но не противоречивым. Восстанавливая его в памяти, анализируя каждый импульс, древомозг убедился: глубоко в его теле горит огонь.
     Дерево поспешно окружило поврежденный участок слоем негорючих молекул. Жар дошел до барьера, помедлил - и прорвал его.
     Надо нарастить защитный слой.
     Тратя последние силы, дерево перестраивало свои клетки. Внутренний щит упрочился, встал на пути огня, выгнулся, окружая пораженное место... и дрогнул. Слишком много он требовал энергии. Истощенные клетки отказали, и древомозг погрузился во тьму.
     Сознание возвращалось медленно и трудно. Огонь, должно быть, уже охватил ствол. Скоро он одолеет барьер, оставшийся без подпитки, доберется до самого сердцемозга... Защищаться было нечем. Жаль - не удалось передать споры... но конец неизбежен. Дерево бесстрастно ждало огня.

Пэнтелл отложил бластер, сел на траву и отер со щеки жирную сажу.

- Отчего они вымерли? - вдруг спросил Молпри.

- От браконьеров,- коротко ответил Пэнтелл.

- Это еще кто?

- Были такие... Убивали деревья ради драйна. Кричали, что янды опасны, а сами только о драйне и думали.

- Ты можешь хоть раз ответить по-людски?

- Молпри, я тебе никогда не говорил, что ты мне действуешь на нервы?

     Молпри сплюнул, отвернулся, но снова спросил:

- Что это за драйн такой?

- У яндов совершенно своеобразная система размножения. При необходимости споры мужского дерева могут передаваться практически любому теплокровному и оставаться в его организме
неограниченное время. Когда животное-носитель спаривается, споры переходят к потомству. На нем это никак не сказывается, вернее, споры даже укрепляют организм, исправляют наследственные
дефекты, помогают бороться с болезнями, травмами. И срок жизни удлиняется. Но потом - вместо того, чтобы умереть от старости - носитель претерпевает метаморфозу: укореняется и превращается
в самый настоящий янд.

- Больно много говоришь... Что такое драйн?

- Дерево испускает особый газ, чтобы привлечь животных. В большой концентрации он действует как сильный наркотик - это и есть драйн. Из-за него погубили все деревья. Янды, мол, могут заставить людей рожать уродов,- ерунда все это... Драйн продавал ся за бешеные деньги - вот и вся хитрость.

- Как его добывают?

- А тебе зачем?

Но Молпри смотрел не на него, а на книгу, лежащую в траве.

- Там написано, да?

- Тебя это не касается. Голт велел тебе помочь вырезать образцы, и все.

- Голт не знал про драйн.

- Чтобы собрать драйн, надо убить дерево. Ты же не можешь. Молпри нагнулся и поднял книгу.

     Пэнтелл кинулся к нему, замахнулся и промазал. Молпри одним ударом сшиб его с ног.

- Ты ко мне не суйся, недотепа,- процедил он, вытирая руку о штаны.

     Пэнтелл лежал неподвижно. Молпри полистал учебник, нашел нужную главу. Минут через десять он бросил книгу, подобрал бластер и взялся за дело.

     Молпри вытер лоб и выругался. Прямо перед носом проскочила членистая тварь, под ногами что-то подозрительно шуршало... Хорошо еще, что в этом поганом лесу не попадалось ничего крупнее мыши. Паршивое местечко - не приведи бог тут заблудиться!
     Густой подлесок вдруг расступился, открывая солнцу бархатистую поверхность полупогребенного ствола. Молпри застыл, тяжело дыша. Нащупывая в кармане измазанный сажей платок, он не отрывал глаз от черной, уходящей ввысь стены.
     Упавшее дерево выпустило из себя кольцо мертвенно-белых выростов. Подальше наросло что-то вроде черных жестких водорослей, оттуда свисали скользкие веревки...
     Молпри издал невнятный звук и попятился. Какая-нибудь местная зараза, лишайники пакостные. Хотя...
     Он остановился. А может, это оно и есть? Ну да - такие штуки были на картинках. Отсюда драйн и цедят! Только кто же знал, что они так смахивают на поганые ползучие щупальца...

- Стой!

Молпри дернулся. Пэнтелл никак не мог выпрямиться, на распухшей щеке кровоточила ссадина.

- Не будь же ты... уф... дураком! Дай отдышаться... Я тебе объясню!..

- Чтобы ты сдох, обглодок! Не вякай!

     Повернувшись к Пэнтеллу спиной, Молпри поднял бластер. Пэнтелл ухватился за сломанный сук, поднял его и обрушил на голову Молпри. Гнилое дерево с треском переломилось. Молпри пошатнулся, переступил и всем корпусом повернулся к Пэнтеллу - лицо у него побагровело, по щеке стекала струйка крови.

- Ну-ну, недотепа...- прошипел он. Пэнтелл изо всех сил ударил правой - очень неуклюже, но Молпри как раз сделал встречное движение, и оттопыренный локоть Пэнтелла угодил ему в челюсть. Глаза Молпри остекленели, он обмяк, упал на четвереньки. Пэнтелл расхохотался.

     Хрипло дыша, Молпри потряс головой и стал подниматься. Пэнтелл нацелился и еще раз двинул его в челюсть. Похоже, этот удар и вправил Молпри мозги. Он нанес Пэнтеллу удар наотмашь,
и тот растянулся во весь рост. Молпри рывком поднял Пэнтелла на ноги, добавил мощный хук слева. Пэнтелл раскинулся на земле и затих. Молпри стоял над ним, потирая челюсть.
     Он пошевелил Пэнтелла носком ботинка. Окочурился, что ли, недотепа? На Молпри хвост задирать! Голт, конечно, разозлится, но недотепа-то начал первый. Подкрался и напал сзади! Вот и след от удара. Ну да ладно, рассказать Голту про драйн - он сразу повеселеет. Пожалуй, надо его сюда привести - вдвоем набрать драйн и сматываться с этой пакостной планеты. А недотепа пусть себе валяется.
     И Молпри устремился к кораблю, бросив Пэнтелла истекать кровью под рухнувшим деревом.

     Янд развернул наружные глаза в сторону неподвижного существа, которое, судя по всему, впало в спячку. Оно выделяло красную жидкость из отверстий на верхнем конце и, видимо, из надрывов
эпидермиса. Странное существо, очень отдаленно похожее на обычных носителей. Его взаимодействие с другим экземпляром было совершенно своеобразно. Возможно, это самец и самка, и между ними произошло спаривание? Тогда это оцепенение может быть нормальным процессом, предшествующим укоренению. А если так, оно может все-таки оказаться пригодным в качестве носителя...
     По поверхности непонятного организма прошло движение, одна из конечностей шевельнулась. Спячка, очевидно, заканчивается. Скоро существо очнется и убежит... не обследовать ли его хоть наскоро?
     Дерево выпустило несколько тончайших волокон, дотянулось ими до лежащей фигуры. Они пронизали неожиданно тонкий поверхностный слой, нащупали нервную ткань, уловили поток смутных, спутанных импульсов. Древомозг наращивал и дифференцировал свои сенсорные органы, разделял их на волоконца толщиной в несколько атомов, прощупывая всю внутреннюю структуру чуждого организма, пробираясь по периферическим нервам к спинному мозгу, а от него - к головному...
     Его поразила невиданная сложность, неимоверное богатство нервных связей. Такой орган способен к выполнению интеллектуальных функций, немыслимых для обычного носителя! Изумленный
древомозг старался настроиться в унисон с ним, пробираясь сквозь дикий калейдоскоп впечатлений, воспоминаний, причудливых символов...
     Впервые в жизни янд встретился с гиперинтеллектуальным видом эмоций. Он погружался в фантасмагорию грез и тайных желаний. Смех, свет, шум аплодисментов... Флаги на ветру, отзвуки музыки, цветы... Символы высшей красоты, величайшей славы, тайные мечты Пэнтелла о счастье...
     И вдруг - присутствие чуждого разума!
     Мгновение оба бездействовали, оценивая друг друга.

- Ты умираешь,- констатировал чужой разум.

- Да. А ты заключен в неадекватном носителе. Почему ты не выбрал более надежного?

- Я... родился вместе с ним... Я... мы... одно.

- Почему ты не укрепишь его?

- Как?

- Ты занимаешь небольшую часть мозга. Ты не используешь своих возможностей?

- Я - фрагмент... Я - подсознание общего разума.

- Что такое общий разум?

- Это личность. Это сверхсознание, оно управляет...

- Твой мозг очень сложен, но масса клеток не задействована. Почему твои нервные связи прерываются?

- Не знаю.

Древомозг отключился, стал искать новые связи. Мощный импульс почти оглушил его, на мгновенье лишив ориентации.

- Ты - не из моих разумов.

- Ты общий разум? - догадался янд.

- Да. Кто ты?

Мозг янда передал свой мысленный образ.

- Странно. Очень странно. Вижу, что у тебя есть важные умения. Научи меня.

Мощность чужой мысли была такова, что сознание янда едва устояло.

- Легче! Ты разрушаешь меня.

- Постараюсь быть осторожнее. Научи, как ты перестраиваешь молекулы.

Голос чужого разума затоплял мозг янда. Какой инструмент! Фантастическая аномалия - мощный мозг, затерянный в жалком носителе, не способный реализовать свои возможности! Ведь совсем не трудно перестроить и укрепить носитель, убрать эти дефекты...

- Научи меня, янд!

- Чужой, я скоро умру. Но я научу тебя. Только с одним условием...

     Два чужеродных разума соприкоснулись и достигли согласия. Мозг янда сейчас же начал субмолекулярную перестройку клеток чужого организма.

Первым делом - регенерировать ткани, зарастить повреждения на голове и на руке. Спровоцировать массовый выброс антител, прогнать их по всей системе.

- Поддерживай процесс,- распорядился древомозг.

     Теперь - мышечная масса. В таком виде она ни на что не годна - сама структура клеток порочна. Янд переделывал живое вещество, извлекая недостающие элементы из своего высыхающего тела.
Теперь - привести скелет в соответствие с мышцами.
     Дерево наскоро оценивало саму конструкцию движущего организма - ненадежна. Поменять основной принцип, нарастить, скажем, щупальца?..
     Нет времени. Проще опереться на готовые элементы - усилить их металлорастительными волокнами. Теперь - воздушные мешки.И сердце, разумеется. В прежнем виде они бы и минуты не продержались...

- Осознавай, чужой. Вот так и вот так...

- Понимаю. Отличный прием...

Янд переделывал тело Пэнтелла, исправлял, укреплял, где-то убирал бесполезный орган, где-то добавлял воздушный мешок или новую железу... Теменной глаз, бездействующий глубоко в мозгу,
был перестроен для восприятия радиоволн, связан с нужными нервными центрами, кости позвоночника были искусственно упрочены, брыжейка перестроена для оптимальной работы.
     Считывая информацию с генов, древомозг сразу корректировал ее и записывал заново.
     Когда процесс закончился и разум пришельца усвоил все, что передал ему древомозг, янд сделал паузу.

- Теперь все.

- Я готов передать управление своему сознанию.

- Помни обещание.

- Помню.

Мозг янда стал отключаться от чужого организма. Веление инстинкта исполнено, теперь можно позволить себе отдохнуть - до конца.

- Подожди, янд! Есть идея...

.................

- Две недели летим, а впереди еще четырнадцать,- вздохнул Голт.- Может, расскажешь все-таки, что там у вас вышло?

- Как Молпри? - спросил Пэнтелл.

- Нормально. Кости срастаются, да ты ему не так уж много их и сломал.

- В той книге неправильно написано про споры янда. Сами по себе они не могут перестроить носителя...

- Что перестроить?

- Животное-носителя. У него действительно улучшается здоровье и удлиняется срок жизни, но это делает само дерево в процессе размножения - обеспечивает спорам хорошие условия.

- Так что - оно тебя?..

-Мы с ним заключили договор. Янд мне дал вот это. - Пэнтелл надавил пальцем на переборку - на металле осталась вмятина,- ну, и еще некоторые вещи. А я стал носителем для его спор.
Голт подобрался.

- И тебе ничего? Таскать в себе паразитов...

- Это договор на равных. Споры микроскопические и ничем себя не проявляют, пока не сложатся нужные условия.

- Но ты сам говорил, что этот древесный разум был у тебя в мозгу!

- Был. Снял все психотравмы, скорректировал недостатки, показал мне, как пользоваться внутренними возможностями...

- А меня научишь?

- Это невозможно. Извини.

     Голт помолчал.

- А что это за "нужные условия"? - спросил он, поразмыслив.- В один прекрасный день проснешься и обнаружишь, что оброс побегами?

- Ну,- потупился Пэнтелл,- это как раз моя сторона договора. Носитель распространяет споры в процессе собственного размножения. Всему потомству гарантируется крепкое здоровье и долгая жизнь.

Неплохо, по-моему,- прожить лет сто, потом выбрать себе местечко по вкусу, укорениться и расти, расти, смотреть, как сменяются эпохи...

- А что,- сказал Голт,- с годами и правда устаешь. Знаю я одно такое место с видом на Атлантику...

- ...Так что я обещал быть очень энергичным в этом отношении,- закончил Пэнтелл.- Это, конечно, отнимет массу времени, но свое обязательство я должен выполнять неукоснительно.

"Слышишь, янд?" - добавил он про себя.

- Слышу,- оторвался янд из дальнего участка мозга, в который Пэнтелл подселил его сознание.

- "Наше ближайшее тысячелетие обещает быть очень интересным!"     

0

2

Кристофер Прист
ОБНАЖЕННАЯ
Пер. с англ. Р. Галимова

Половая свобода была преступлением, наказанием - Позор. И вот средь бела дня нагая женщина шла в суд, где должны рассмотреть ее апелляцию.
Улицы большого города были полны людей. Мадам Л. шла спокойным шагом - если она придет раньше времени, ее все равно не впустят, она точно знала расстояние, которое ей надо было пройти, поэтому ждать придется не более пяти минут, если, конечно, все обойдется. Еще она знала: бежать, чтобы поскорее покончить с унижением, нельзя - только привлечешь к себе внимание. Ею и без того уже заинтересовалась кучка зевак.

Свернутый текст

Если бы произошло самое худшее - а это было более, чем вероятно - никто бы не пришел на помощь, хотя ее брат со своим другом шли следом.
Тому, кто изнасилует нагую женщину, ничего не будет, но любого, кто попытается защитить такую, ждет суровое наказание, осужденная оставлена на произвол судьбы.
Шесть месяцев кряду она носила это клеймо и выжила не столько благодаря удаче, сколько заботами друзей. Незавидна была участь тех женщин, которым пришлось отбывать срок Позора в больших городах.
В этом ей повезло, хотя помогли ей те самые друзья, что невольно подтолкнули ее к преступлению.
Жалость к себе давно ушла, осталось только желание вернуться к нормальной жизни.
В этот день ненадолго проснулся стыд, но она, в общем-то, привыкла переносить его. Не отступал только страх, ужас перед физическим насилием.
Она выросла в обществе, где нравственность была освящена законом,- по крайней мере, для женщин - и вполне принимала эти правила, но к ежедневному страху перед изнасилованием невозможно было привыкнуть, он не отпускал ее в течение всего срока Позора.
Закон защищал женщин целомудренных, единобрачных, верных своим мужьям, тех же, кто сбивался с пути истинного, он жестоко карал.
Во время Позора она часто размышляла о своем преступлении. Только трое... но это не имело значения. От этого ее вина не становилась меньше, но у нее и вправду было только трое мужчин, двое, если не считать мужа. Первым ее преступлением стало короткое, случайное знакомство, завязавшееся и завершившееся в течение одной ночи. Испугалась она потом, когда вспомнила, какое наказание следует за прелюбодеяние, но со временем постаралась все забыть и не придавать этому особого значения. Когда же это было?.. То ли четыре, то ли пять лет назад...
Она прошла уже половину пути.
Закон гласил, что в день подачи апелляции женщина должна пройти обнаженной от комендатуры полиции нравов до здания суда в одиночку и пешком. Избежать этого было невозможно: телекамеры следили за ней от начала до конца пути. Если она отклонялась от назначенного маршрута хоть в какой-то мелочи, то ее дело не принимали к рассмотрению, и Позор продлялся на неопределенный срок.
Позади все так же молчаливо шла кучка зевак.
Года два назад они с мужем познакомились с новыми друзьями. Муж имел кое-какие способности к живописи и надеялся, что общение с богемой поможет ему завоевать признание. В обществе, где господствовал конформизм, эти новые знакомые старались выглядеть вольнодумцами и радикалами. Они высмеивали законы морали, провозглашали преимущества гуманизма и свободного самовыражения...
В этой компании они с мужем позволили себе увериться, что на законы и вправду не стоит обращать внимания. В таком-то настроении она и встретила того, третьего. Однажды вечером, когда все остальные обсуждали какой-то незначительный политический вопрос, он увел ее в другую комнату, напоил каким-то самодельным ликером и соблазнил. Впоследствии она объясняла себе свой поступок как мелкий вызов жестоким законам.
А через несколько дней ее арестовали.
У перекрестка ей пришлось подождать. Сбоку торчала стойка одной из контрольных телекамер. Зеваки ждали поодаль - хоть за это она была им благодарна - но, может быть, они лишь выжидали подходящего момента, чтобы наброситься на нее.
На другой стороне улицы стояло несколько женщин. Взглянув на нее, они отвернулись. Ни сочувствия, ни искры понимания! Она хотела было попросить проводить ее, но удержалась: никто и никогда не помогал обнаженным.
Еще до суда ей стало ясно, что кто-то из ее друзей-радикалов оказался доносчиком. Это ужаснуло ее даже больше, чем уход мужа - тогда она просто почувствовала себя свободной. Не имея понятия о том, кто же все-таки предатель, она не смела просить помощи у друзей. Во время суда ни один из них не выступил в ее защиту, а свидетели обвинения давали показания анонимно.
После оглашения ей дали временное имя - "Мадам Л.". Она вернулась домой и с неделю пыталась вести обычную жизнь. Заказывала продукты по телефону, не выходя из квартиры. Без мужа и его вещей в доме было пусто, одиноко, просто невыносимо. Она не имела права выходить из дома, не раздевшись донага, если бы она попалась на улице одетой, наказание стало бы пожизненным. Каждый шорох в коридоре казался ей шагами насильника, каждый мужчина, который останавливался под ее окном, казался потенциальным маньяком, улицы города представлялись лабиринтом темных аллей с крадущимися тенями.
В конце концов, не зная, куда деваться, она сняла свои одежды и поехала на машине к самому близкому другу, надеясь, что доносчик - не он. Боясь еще одного предательства, она все же попросила его о помощи... и, к ее удивлению, он захотел и смог ее выручить.
У него был большой дом милях в пятидесяти от города, и она провела там весь свой срок Позора.
Здесь она сразу почувствовала себя в безопасности. Она по-прежнему не имела права показываться на людях одетой, и первые несколько недель соседи относились к ней враждебно. Но она чувствовала - и правильно, как оказалось, что в сельской местности меньше шансов подвергнуться нападению.
О ее беде узнал брат, он приезжал несколько раз. Он не мог защитить ее, но, по крайней мере, был рядом.Когда срок подходил к концу, пришло время новых мук: ее, горожанку, манила красота пейзажа, но она, как Тантал, не могла наслаждаться этей красотой в полной мере, потому что боялась выйти из дома. Только однажды они вместе с братом прогулялись по окрестностям, но... нагая женщина нигде не может укрыться от взоров.
Итак, срок Позора окончился. Никто так и не напал на нее, тело ее осталось нетронутым.
В последний вечер она вернулась в свою городскую квартиру вместе с братом и его другом, а утром явилась в спецкомендатуру.
Отсюда надо было пройти три мили к зданию суда.
Она услышала, что мужчины, идущие позади, разговаривают. Это был хороший признак. Брат сказал, что они с другом будут делать все возможное, чтобы не дать неизбежной кучке зевак превратиться в неуправляемую толпу насильников. "Молчание,говорил он,- опасно". Если кто-нибудь набросится на нее, мало кто останется в стороне, большинство потеряет рассудок, и молчание будет знаком одобрения насилия.
Раздалось несколько замечаний о ее фигуре, но они были, в общем-то, добродушными. Она знала, что брат сам собирался затеять разговор о ее внешности.
Один мужчина обогнал остальных и несколько шагов шел рядом. Он смотрел, оценивая, ее тело, но она пристально взглянула ему в глаза. Он тут же отвернулся и свернул в какой-то магазин.
Всю свою жизнь она осознавала уязвимость своего пола. Ребенком ее учили быть скромной и сдержанной, уважать отца и брата, остерегаться незнакомых мужчин. Позднее она, следуя совету матери, никогда ни с кем не уединялась. В этом не было ничего необычного: от подруг она узнала, что их воспитывали точно так же. Только став взрослой и самостоятельной, она поняла, что было тому причиной. Мужчин было в несколько раз больше, чем женщин. И хотя общество окружало ее особой заботой, соответствующей ее полу, она знала, что это будет лишь до тех пор, пока она будет следовать правилам игры.
Нет ничего милее невинной женщины, и нет никого виноватей, чем та, которая оступилась.
Наконец показалось здание суда, а кучка зевак была все такой же небольшой. "Интересно,- подумала она,- это одни и те же мужчины шли за мной всю дорогу, или по пути кто-то отставал, кто-то присоединялся?" А еще она возблагодарила судьбу, что разбирательство было назначено на дневное время. В газетах, которые особо не сокрушались об участи обнаженных, часто встречались сообщения о том, как их насиловали и убивали по дороге на вечерние заседания суда.
До ареста это ее не заботило, она думала, что это не коснется ее никогда, но, испытав на себе все стадии наказания, она поняла, что на самом деле она прекрасно знала, как все происходит. И еще она знала, что представляет собой суд.
Женщина еще раз оглянулась. Толпа, в основном, рассеялась, наверное, они поняли, куда она идет. Осталось человек десять, среди них был брат со своим другом. Худшее было позади. Осталось пройти несколько сотен шагов, и она успокоилась и словно привыкла к прогулкам по городу в таком виде.
"А как же другие женщины, тоже привыкают? Или просто сидят взаперти?"
Здание суда стояло на небольшой площади, густо обсаженной деревьями. Она прошла через живую ограду, шум улицы остался позади. Оглянулась. Кроме брата и его друга осталось всего пять человек.
Вход был с другой стороны здания, и она свернула за угол. У крыльца роилось около сорока мужчин.
Брат быстро нагнал ее и пошел рядом. Пока они пробирались к двери через толпу, он не отставал, хотя и не показывал, что знаком с ней. Закон гласил, что обнаженные должны являться в суд в одиночку, хотя она подозревала, что мало кто из них отказывался, если находился мужчина, готовый тайно поддержать несчастную.
У двери стояла еще одна женщина, вернее, девушка, молодая, не старше двадцати лет. Она отвернулась к стене, съежилась, пытаясь спрятаться от рук, что тянулись к ее нагому телу.
Девушка увидела, как подходит Мадам Л. и вздохнула с облегчением... тут дверь распахнулась, и вышел человек в форме.
- Твоя очередь - сказал он девушке.
Он повел ее через дверь, и Мадам Л. подалась вперед.
- А я?
- После нее. Ты пришла слишком рано.
Дверь захлопнулась, и Мадам Л. обернулась к толпе.
Она поняла, что если смотреть прямо в глаза мужчин, то это не даст им возбудиться. Напротив стоял брат, он старался не выделяться из толпы, но в то же время прикрывал ее.
Казалось, мужчины не слишком интересовались ею. Возможно, она была старше, чем им хотелось бы, а может, они боялись последствий, если сделают это прямо здесь, на ступеньках суда? Или это обыкновенный вуайеризм? Мужчины стояли поодаль, разговаривали, разбившись на кучки. Она ненавидела их всех, зная, что они собой представляют: неудачники, которые хотят восполвзоваться слабостью тех, кого низвергло общество, еще раз унизить их. Если они набросятся на нее - она погибла. Их было слишком много, и в этой толпе не было ни малейшего порядка: они, будут безжалостно сражаться за ее тело и растопчут ее в этой свалке.
Но минуты текли, ничего не происходило, будто им не было до нее дела.
Опять открылась дверь, и пристав спросил:
- Имя?
- Я известна как Мадам Л.
- Хорошо. Ты следующая. Жди.
Дверь снова закрылась, и все стали с нетерпением ждать, когда она откроется.
Через минуту вышла девушка. На ней по-прежнему ничего небыло. Пристав грубо столкнул ее с крыльца, она упала.
- Теперь заходи ты,- велел он Мадам Л.
Она смотрела на распростертое тело девушки, на мужчин, надвигавшихся на несчастную.
- Заходи!
Он схватил ее за руки и втащил внутрь. Из-за двери донеслись крики мужчин и вопли девушки.
- Что с ней?
- Ее апелляцию отклонили.
Ее провели через короткий коридор к лестнице, около которой была небольшая комната. Пристав завел ее в эту комнату и сказал:
- Если тебя помилуют, оденешься здесь.
Здесь было несколько вешалок с одеждой. Это были грубые серые комбинезоны, такие обычно надевают для какой-нибудь грязной работы.
- Наверх. - Пристав кивнул на лестницу.
Она медленно поднялась и очутилась на узкой площадке, которая, как оказалось, выходила в зал заседаний. Было высоко, и она безотчетно ухватилась за перила.
Внизу заседал апелляционный суд. Зал напоминал веер, перья которого расходились от площадки, на которой она стояла.
Вопреки ее ожиданиям в зале не чувствовался дух формализма: люди садились, вставали, пересаживались из кресла в кресло. Ряды были обращены к ней, как в лекционном зале. На задних рядах спокойно разговаривали. Первые несколько рядов были забиты публикой, дальше был огороженный сектор для судей и сановников, за ними было еще несколько рядов, но многие места пустовали. В зале были только мужчины.
Вспыхнули прожектора, их лучи сошлись на площадке. От неожиданности она зажмурилась. Один из судейских встал и совсем тихо сказал:
- Заседание начинается.
Постепенно шум умолк.
- Рассматривается заявление женщины, носящей в настоящее время имя "Мадам Л.". Вы удостоверяете свою личность?
- Да, я Мадам Л.,- сказала она и увидела, что заработали магнитофоны, установленные у стены.
- Прекрасно. Я - ваш защитник. Для того, чтобы обосновать вашу апелляцию, мне необходимо услышать ваше заявление. Вы должны помнить, что клятва, данная вами на предыдущем процессе, остается в силе. Это вам понятно?
- Да, сэр.
- Сущность вашей апелляции состоит в том, что вы исповедуетесь под присягой. Вы должны рассказать суду обо всех деталях вашего преступления. Ваш рассказ суд сравнит с показаниями, данными под присягой свидетелями обвинения, и если они в чем-то не совпадут, вам будет устроен перекрестный допрос. Если суд не будет удовлетворен аутентичностью исповеди, ваша апелляция будет отклонена. Вопросы есть?
- Сэр... как подробно следует рассказывать?
- Ваш рассказ должен быть полным, вплоть до самой последней мелочи. Каждая ваша мысль, каждое движение и желание ценны для исповеди. Вы должны описать поминутно все пережитые вами ощущения, и как вы на них реагировали. Не опускайте ничего, каким бы незначительным это ни казалось. Начинайте.
Защитник сел в свое кресло.
Все с нетерпением приготовились слушать. Мадам Л. вздохнула и начала перечислять свои преступления:
Вот-когда началось насилие.

0

3

Росс Роклин

БЛАГОДЕТЕЛИ

Пер. с англ. А. Д.Восточного

Алконцы с первого взгляда обнаружили, что Земля практически мертва. Мертва в том смысле, что когда-то она вынянчила жизнь, а теперь стала виновницей (не прямой, конечно) почти полного ее исчезновения.

Свернутый текст

- Такие планеты особенно жалко,- задумчиво произнес Тарк, распустив яркие перья левого крыла.- Я могу примириться с наличием мрачных бесплодных планет, на которых никогда не было и, возможно, никогда не будет жизни. Но те, что стали жертвой какойто вселенской катастрофы! Подумать только, чего могли бы достичь жители этой планеты!

Говорил он это Вэскэр, занося в бортжурнал данные о Земле: как она выглядит из космоса, число и вид спутников... Вэскэр, сидящая за пультом управления, вела их сферический корабль к Земле, медленно сбавляя скорость. Работая одновременно лапами и крошечными руками, она вывела корабль на орбиту в тысяче миль от поверхности, затем тоже принялась изучать поверхность планеты.

Тарк закончил отчет - свой вклад в астрономический архив Алкона.

- По всему видно,- сказала Вэскэр, глядя на обзорный экран над панелью управления,- что какой-то огромный метеор или, что более вероятно, блуждающий астероид со страшной силой врезался в этот объект. Посмотри на огромные трещины, протянувшиеся от полюса к полюсу. Надо полагать, и вулканическая деятельность все еще имеет место. В любом случае, планета сейчас похожа на пустыню, если не считать узкой полоски зелени, которую мы видели, когда выходили на орбиту.

Тарк кивнул. Он очень походил на пернатых жителей Земли. В незапамятные времена эволюция на его родной планете пошла таким путем, что птичье племя опередило других представителей биосферы. Правда, их крылья стали намного короче, а через несколько тысячелетий могут стать слишком короткими даже для полетов в плотной атмосфере. Зато голова увеличилась в размерах, а в небольших, красноватых, близко посаженных глазах зажегся свет разума и добра.

Он и Вэскэр покинули Алкон много лет назад и теперь возвращались обратно. Их курс пролегал в десятках световых лет от солнечной системы, но на обратном пути они решили сделать остановку на своем зигзагообразном маршруте. Самым интересным для них было открывать новые планеты, а случалось это не слишком часто. Но возможность обнаружить разумную жизнь манила еще сильнее. Встреча с полностью разрушенной планетой большое разочарование, поэтому их интерес к ней смешивался с грустью.

Корабль неторопливо кружил на орбите. Поверхность планеты представляла собой вздыбленную каменистую пустыню с длинными глубокими разломами, из которых вырывался перегретый пар, и вулканами, швыряющими в небо вместе с огнем и дымом раскаленные камни. С пустыней конкурировал безбрежный океан, потревоженный в своем ложе катаклизмами. Они -не увидели ничего живого, кроме зеленой полосы растительности, что протянулись в Западном полушарии на длину около тысячи миль, шириной не более ста миль.

- Не думаю, что здесь можно встретить разумных,- произнес Тарк безнадежным тоном.- Планета получила слишком сильный удар. Не удивлюсь, если период ее вращения резко изменился, а такие перемены невозможно выдержать. Города, если они были, разрушились до основания, превратились в пыль. Разумные существа гибли миллионами, миллиардами в этом аду. Тех, кто выжил, прикончили вулканы и землетрясения.

Вэскэр напомнила ему:

- Не забывай, там, где есть растительность, даже как та небольшая полоска внизу, там возможно существование животного мира.

Тарк взъерошил свои крылья:

- Сомневаюсь. Растениям трудно поглотить всю двуокись углерода, выбрасываемую вулканами, и животные не смогут выжить в такой атмосфере. Но все равно, надо проверить.-Ты не волнуйся, мне тоже хочется надеяться на лучшее. Если здесь сохранилась разумная жизнь, то, несомненно, она нуждается в помощи. Тем более, что в этом и заключается наша основная цель.

Своими маленькими ручками Вэскэр сделала необходимые переключения на панели управления, и корабль плавно заскользил вниз, к зеленой полоске.

Кролик выскочил из-под куста. Том бросился на него с быстротой и сноровкой дикого животного. Сильные руки схватили кролика, и зверек со сломанным хребтом перестал вырываться из них. Том сглотнул слюну, содрал шкуру и принялся есть еще теплое мясо большими кусками. Черныш, хрипло каркая, опустился на плечо Томми, который продолжил свою трапезу, в то время как ворон удобнее устраивался на плече, хлопая крыльями и готовясь к чуткой дремоте. Тишина низкорослого леса, лишь изредка нарушаемая криками птиц и мелких животных, сгустилась вокруг них.

"Томми" - так он называл себя. Много лет назад - вспоминал он - в мире жило множество людей, может быть, даже сотни, и некоторые из них называли его этим именем. Особенно двое, которых он сам называл Ма и Па. Но они пропали вместе с остальными. Куда они делись, Томми не знает. Однажды ночью весь мир затрясло. Это было в ту ночь, когда Том с Чернышом убежали на ночь из дома. Когда он вышел из пещеры, где устроил свой штаб, все было в пламени. Город, раньше видневшийся вдалеке, исчез. На его месте клубилась огромная туча пыли и дыма. Но все это мало коснулось Томми. Конечно, сначала он испугался, скучал в одиночестве, потом привык. Он ел, пил, спал, подолгу бродил по окрестностям, и Черныш, его говорящий ворон, стал неплохим компаньоном. Черныш - умная птица. Он может произносить любое слово из тех, что знает Томми, и даже те, значения которых Томми не понимает: прежде у Черныша был другой хозяин. Хотя Томми вел беззаботный образ жизни, последние годы принесли странное чувство, которое время от времени накидывалось на него, а теперь стало особенно сильным.

Неведомое прежде, грызущее чувство поселилось в нем. Голод? Это ему знакомо. Он поймал дикую собаку, съел ее и убедился, что голод желудка здесь не при чем. Голод поселился где-то в сознании и мучил его, потому что он не знал, как от него избавиться.

С беспокойным чувством вглядываясь в глубину подрастающего подлеска, Томми поднялся на ноги.

- Голод,- произнес он. Плечи его затряслись, на глазах выступили слезы, и он сел на землю, не стараясь сдерживать рыданий, так как ему никто никогда не говорил, что плакать не по-мужски. Что же это такое, что он хочет?

Он имеет все необходимое. С наступлением зимы он передвигался на юг, ближе к лету шел на север. По пути ловил мелких зверьков, разговаривал с Чернышом, а тот отвечал, повторяя его слова. Это была естественная жизнь - он жил так с тех пор, как мир изменился. И все-таки он плакал и чувствовал сосущую тоску в душе. Он одновременно боялся и желал ее. Ему исполнился двадцать один год. Слезы были вполне естественны для него: они приносили чувство облегчения.

Он кое-что помнил из того, что было до катастрофы. Человек, которого он называл Ма, в таких случаях обнимал его и говорил: "Все в порядке, Томми. Все хорошо".

Черныш, как обычно, прохрипел своим шепелявым языком: "Все хорошо, Томми. Все хорошо. Говорю тебе, цена на зерно упадет". Черныш, умнейший из воронов,- почему он так хорошо говорил? Потому что никто не отвлекал, не было раздражающего шума. Ворон тоже не было. Может быть, из-за этого? Он умел произносить слова и фразы не только те, что произносил Томми, но и те, что Томми даже не понимал: не знал, откуда они произошли и что означают. Вдобавок ко всему. Черныш умел предчувствовать, -что собирается сказать Томми, и часто опережал хозяина, произнося слова и целые фразы на секунду раньше.

Томми покончил с кроликом, отбросил шкуру и сидел со стран-- ным выражением в глазах. Он опять почувствовал незнакомый голод. Посмотрел на травянистую равнину, что простиралась перед ним, взглянул вдаль, туда, где садилось солнце, оглянулся вокруг и, вскочив на ноги, посмотрел на лесные тени позади. Его заросшие бородой и усами губы опять затряслись, на глазах выступили слезы. Он отвернулся и пошел прочь, ослепленный слезами.

Черныш вцепился в широкое плечо Томми и поехал на нем, прошепелявив на долю секунды раньше хозяина: "Все хорошо, Томми. Все в порядке".

Том сердито повторил эти слова и вытер слезы. Он немного устал. Солнце уже садилось, скоро наступит ночь. Но устал он не от долгого дня. Это была усталость души из-за чувства пустоты своей жизни - ибо он не мог найти то, чего хотел, потому что не знал, где искать.

Его босые ноги наступили на что-то мягкое и шелковистое. Он остановился и посмотрел на землю. Потом нагнулся и подобрал шкуру недавно убитого кролика. Хмурясь, он вертел ее в руках. Это было не то животное, что убил он - шкура содрана иначе. Кто-то еще... нет!!! Но его затрясло дрожью дикого возбуждения. Кто-то еще. Нет, не может быть! Здесь никого не  было! Здесь никого не может быть - а вдруг это не так? Шку

ра выпала из его ослабевших пальцев. Недалеко от себя он увидел отпечаток ступни. Он наклонился над ним и опять убедился, что это не его след, и .конечно, это след человека, а не зверя! След был небольшой,'такой мог оставить малорослый человек. Внезапно он поднял голову. Он явственно услышал хруст ветки не более чем в сорока футах от себя. Взгляд устремился в ту сторону сквозь сгущающуюся тьму. Он чувствовал ответный взгляд. Да! Кто-то прятался в кустах, и это было не животное!

- Не шуми. Черныш,- прошептал он, забыв обычную реакцию ворона в ответ на эту команду

- Не шуми, Черныш! - гаркнула большая противная птица.Не шуми. Черныш, не каркай так громко!

Черныш издал недовольный вопль и взлетел с плеча хозяина, когда Томми с искаженным лицом ринулся вперед.  Несколько минут Томми преследовал со всей скоростью, на которую были способны его быстрые ноги, исчезнувшую в зарослях фигуру. Она двигалась так стремительно, что легко оторвалась от погони, и он, тяжело дыша, остановился. Потом схватил горсть гальки и швырнул в каркающую птицу. Черныш отлетел подальше. Из хвоста у него выпало перо и опустилось на землю.

- Говорил тебе, не шуми,- сердито вымолвил Томми, и на глазах у него опять выступили слезы. Прежний голод с новой силой стал терзать его душу. Он сел на поваленный, ствол и, уткнув подбородок в ладони, продолжал плакать. Стало еще темнее. Черныш, словно тень, скользнул сверху и уселся на плече, переступая с лапы" на лапу. Томми горько взглянул на него и, отвернувшись, простонал: - Это ты виноват. Черныш.

- Это ты виноват,- повторила птица.- Ох, Томми, я тебя нашлепаю! Ты рассердил меня!

Сидя на бревне, Томми старался разобраться в том, что видел. Конечно же, у мелькнувшей фигуры было человеческое тело, такое же, как его, только другое. Другое! Оно было меньше и отличалось какой-то неуловимой грацией. Нет, это невозможно! Как только он думает об этом, голод в его сознании вспыхивает с новой силой!

Он вскочил, сжимая кулаки. Этот голод слишком долго томил его. Ему необходимо отыскать причину, он должен найти ее. Ее. Почему это слово пришло ему в голову? Внезапно он был захвачен потоком детских воспоминаний.

- Это была девушка,- задохнулся он.- Томми нужна девушка!

Эта мысль была настолько нова, что заставила его замереть в неподвижности, но продолжала развиваться в твердое убеждение. Он должен найти ее во что бы то ни стало! Он глубоко вздохнул, мышцы его напружинились, новый свет зажегся в голубых глазах.

Зимой на юг, летом - на север, есть, спать - в самом деле, что за пустая жизнь! Он чувствовал, как сила новой цели захватывает его. Он бросился на землю и уснул. Черныш взлетел на ветку дерева, сунул голову под крыло и тоже погрузился в чуткий сон. Возможно, все последние 10-15 лет он тоже мечтал о подруге,-а может быть, давно оставил эту надежду, так как в этом мире, кажется, совсем не осталось ворон. Как бы там ни было, но Черныш был очень стар, наверное, в два раза старше Томми, и был вполне удовлетворен течением своей жизни.

Тарк и Вэскэр вели корабль точно над зеленой полосой. Как они и предполагали, это был растительный покров. Поочередно наблюдая за ним, они не обнаружили никаких признаков существования разумной жизни. Совместная деятельность насекомых была явно инстинктивной. Маленькие животные: белки, крысы, бобры; а также большие: олени, лошади, овцы, свиньи, собаки - ничем другим и не были.

- Похоже, все разумные погибли,- сказал Тарк.- И, судя по молодому лесу, не так уж давно.

Вэскэр согласилась с этим. Она предложила посадить корабль и несколько дней отдохнуть.

- Хорошо бы все-таки обнаружить разум,- мечтательно произнесла она.- Подумай, как замечательно было бы стать вдохновителями возрождения последних представителей цивилизации к новому витку развития. Ну, да ладно,- добавила она.- Мне кажется, атмосфера этой планеты достаточно плотна для полетов на крыльях.

Он рассмеялся дребезжащей трелью:

- Ты ищешь такую планету целую вечность. Но ты права насчет этой. Сажай корабль вон туда, Вэскэр. Кажется, вполне подходящее место.

...Пять дней с непреклонной решимостью шел Томми по следу девушки. Он понимал теперь, что это, возможно, последняя из оставшихся в живых женщин. У него не было осознанного понимания необходимости продолжения рода - он думал лишь о человеческом общении. Но, во всяком случае, он чувствовал, что ужасный голод - он так и не нашел другого слова для этой пытки - должен исчезнуть при их встрече. Она убегала от него и в то же время оставалась достаточно близко, чтобы он не терял надежды догнать ее. С ликующей радостью он догадался об этом. Так или иначе, ее действия были продиктованы осторожностью и выглядели вполне естественными. Дважды он видел ее. Один раз - на вершине холма, другой - плывущей в реке. Оба раза она легко уходила от него. Но он всегда находил ее след, согнутую или сломанную ветку,, отпечаток ноги в мягкой почве, шкуру убитого кролика. Однажды ночью ему показалось, что она подкралась к месту его ночевки и с любопытством смотрит на него из укрытия, вполне вероятно, чувствуя то же страстное желание, что и он. Абсолютной уверенности в этом не было, но он знал, что скоро она будет с ним и, возможно, будет рада этому.

Как-то раз высоко в небе послышался ужасный вой. Он посмотрел вверх. Черныш издал удивленное карканье. Огромное сферическое тело пронеслось над ними.

- Интересно, что такое,- проскрипел Черныш.

- Интересно, что это такое? - удивленно вымолвил Томми, чувствуя смутный страх.- Ничего подобного раньше я не видел.

Он смотрел, как космический корабль исчезал за горизонтом. Затем, с позиции нерассуждающего варвара, выбросил все это из головы и вернулся к танталовым мукам преследования.

- Будь внимательнее, Томми,- крикнул Черныш.

- Будь внимательнее,- пробормотал про себя Томми. Он почти не слышал, что произносил ворон, угадывающий его реплики из-за длительной совместной жизни, не отличающейся разнообразием событий.

Река была широкой, бурной, мутной, первобытной и дикой в своей безудержной силе. Томми стоял на берегу и смотрел на волны. Внезапно у него перехватило дыхание.

- Это она! Черныш, это она,- выдохнул он.- Она тонет! Тратить время на раздумья было нельзя: женская фигура явно изнемогала в борьбе с могучим течением реки и, время от времени, скрывалась под водой. Черныш только в последний момент избежал купания. Когда Томми, не раздумывая, прыгнул в воду, он оторвался от плеча хозяина и расправил крылья. Потом он увидел, как хозяин погрузился в стремительный^ поток, как вынырнул и поплыл, с трудом отвоевывая у реки каждый дюйм стремительными взмахами сильных рук. Черныш парил над волнами, душераздирающе каркая.

- Томми, ты у меня дождешься! Ну, погоди, вот придет отец! Вниз по течению река несла ствол дерева. Томми видел его, но был уверен, что избежит столкновения. Не обращая внимания, он продолжал бешено работать руками и ногами. Бревно благополучно проплыло бы мимо, если бы его не развернуло течением поперек реки. Одним концом бревно задело плывущего человека. Слабо сопротивляясь и еле удерживаясь на краю сознания, Томми погрузился в воду. Ноги и руки стали тяжелыми. Казалось, что такое состояние длится бесконечно долго. Наверное, он наглотался воды. Потом кто-то вцепился в его длинные черные волосы...

Он лежал на спине, когда пришел в себя, и смотрел в ее глаза.В груди у Томми словно что-то оборвалось - возможно, пропал внезапно голод. Он вскочил на ноги, уставился на нее сияющими глазами. Она стояла всего в двадцати футах от него. Что-то необыкновенно приятное было в ее внешности: гибкие руки, округлые бедра, необычная форма тела, масса темных волос, спускающихся ниже бедер. Он шагнул к ней. Она смотрела на него, словно в трансе.

Черныш мрачным пятном пролетел через реку. Он не издал ни звука, но девушка, должно быть, испугалась, когда он спланировал на плечо Томми. Она вздрогнула и, словно кролик, бросилась прочь. Томми ринулся за ней, но ступня его зацепилась за переплетение сухой травы, и он упал, тяжело ударившись о землю. Девушка исчезла среди деревьев. Он поднялся, нисколько не разочарованный тем, что опять потерял ее. Теперь он знал, что только лишь робость дикого существа заставляла ее бежать прочь. Он снова кинулся искать ее, уже зная, что за голод владеет его душой и телом. Чувство это стало намного сильнее, чем прежде.

Воздух был восхитительным и, как подсчитали Тарк и Вэскэр, по химическому составу не намного отличался от их родной стихии. Вэскэр распустила свой разноцветный плюмаж, расправила крылья. Тарк наблюдал за ней. Она засмеялась своим особенным смехом, сделала несколько быстрых, коротких прыжков и оторвалась от земли. Она закружилась в воздухе, выкрикивая: "Поднимайся, Тарк, воздух превосходный". Тарк не заставил себя упрашивать. "Хорошо,- согласился он.- Но подожди, я захвачу оружие".

- Не могу понять, зачем,- откликнулась Вэскэр с высоты. Но, тем не менее, когда они поднимались все выше и выше над лесными зарослями, у каждого на шее висело оружие, весьма похожее на игрушечный пистолет.

- Мы не можем преобразовать этот мир, но, надеюсь, мы привнесли сюда разумное начало,- произнесла Вэскэр.- Это в самом деле прекрасная планета. Со временем вулканы успокоятся, и повсюду вырастут леса. Жаль, что никто не оценит такой благодати.

- Мы можем остаться и основать здесь колонию,- бесшабашно предложил Тарк.

- Ну, нет. Я слишком люблю Алкон, чтобы надолго откладывать возвращение. Смотри, Тарк! Внизу!

Тарк посмотрел и увидел средних размеров животное, пробирающееся в кустарнике. Он опустился пониже, потом опять поднялся.

- Ничего особенного. Животное чуть больших размеров, чем большинство, что мы уже видели. Возможно, это последний представитель вида. На мой взгляд, у него не особенно приятная внешность. Его кожа выглядит... О! Теперь я вижу, что ты имеешь в виду, Вэскэр!

На этот раз он с гораздо более живым интересом опустился пониже. Странное возбуждение разлилось и запульсировало в крови. Неужели они все-таки обнаружили разумное существо? И, может быть, единственное в своем роде!

Действительно, зрелище не могло оставить равнодушными двух птицеподобных визитеров с другой планеты. Они медленно полетели вслед за двуногим прямостоящим зверем, который, ничего не подозревая, легко нес через кустарник черное существо, сидящее у него на плече и резко отличающееся всем своим телосложением.

- Это доказательство его разумности! - возбужденно прошептала Вэскэр. Ее блестящие красноватые глаза еще больше разгорелись.- Один из признаков разума - использование низших по степени развития животных для езды и перевозки тяжестей.

- Не торопись,- остановил ее Тарк.- В спешке можно сделать неправильные выводы. Бывают животные, которые живут в симбиозе. Может быть, существо, похожее на нас, очищает кожу и волосы другого от паразитов. Возможно и любое другое объяснение.

- Я так не думаю, Тарк,- настаивала его подруга.- Птицеподобное существо едет на плече животного? Может быть, его раса так стара, что крылья у них атрофировались из-за чрезмерного увлечения этим способом передвижения. Какие еще нужны доказательства разумности? Вот оно заговорило, слышишь? Может быть, отдает приказ животному. Вот оно остановилось!

- Голос у него не слишком мелодичен,- сухо сказал Тарк.

Она неодобрительно посмотрела на него. Кончики их крыльев почти соприкасались друг с другом.

- На тебя это не похоже, Тарк. Ты хорошо усвоил один из наших принципов - не приписывать поспешно разум похожим на нас существам, но и не пренебрегать такой возможностью. А именно это ты и делаешь сейчас. Хриплый голос ничего не доказывает. Кому-нибудь из его сородичей, если они существуют, этот голос кажется прекраснейшим в мире. Во всяком случае, оно приказало большому животному остановиться. Ты видишь это?

- Да, это верно,- согласился Тарк. Они продолжали сколь

зить чуть ли не- над самыми вершинами деревьев, держась немного сзади странной пары. Они увидели, как белый зверь остановился и прижал лапы к бокам. Вэскэр, которая прислушивалась очень внимательно^ потому что была заинтересована в подтверждении своей концепции, услышала, как наездник с крыльями произнес: "Ну, что теперь, Черныш", а гладкокожее существо повторило те же звуки: "Ну, что теперь. Черныш".

- Вот доказательство,-торжествующе заявила Вэскэр.- Очевидно, тварь белого цвета обладает высокой способностью к имитации. Ты слышал, как она повторила слова хозяина?

Тарк отозвался не сразу.

- Я не хватаюсь за первые попавшиеся доказательства. Да, все говорит за то, что птица разумна или, по крайней мере, разумнее того животного. Но не забывай, что мы по вполне понятным причинам предубеждены в пользу пернатого существа. Оно может и не обладать разумом, а, как я уже говорил, может жить в дружбе с ним. Насколько могут дружить животные разных видов.

Вэскэр издала пренебрежительный возглас. "Ну, пойдем, Черныш",- услышала она возглас птицы, и белая прямостоящая тварь, повторив странные, незнакомые звуки, опять отправилась в путь, двигаясь стремительной, крадущейся походкой, при которой почти не возникало шума. Снова Вэскэр обратила внимание своего недоверчивого друга на это обстоятельство такая походка присуща дикому существу, изначально живущему среди природы.

- Мне кажется, надо установить контакт с птицей. Вспомни, Тарк, основная цель экспедиции - поиск разума и помощь ему на тех планетах, что мы посетим. А та птица внизу явно нуждается в помощи. Она осталась одна. В конце концов, мы можем попытаться спасти ее от ужасающей скуки. Она взлетит от радости, получив возможность общаться с интеллигентным собеседником. Какая ей радость от компании безмозглого животного?

Но Тарк беспокойно покачал головой:- Я бы предпочел,- упрямо произнес он,- сначала исследовать ту особь, которую ты считаешь вьючным животным. Существует вероятность, что она тоже может оказаться носителем разума.

Но Вэскэр не слушала его. Весь ее женский инстинкт выплеснулся в волну жалости к одинокой птице, что ехала на плече животного. И Вэскэр, и Тарк были так поглощены наблюдением за неразлучной парой, что не заметили, как неподалеку бесшумно скользило сквозь кустарник другое существо: меньшее по величине, более грациозное и, несомненно, принадлежащее к тому же виду, что и белокожий неоперенный зверь. Время от времени она нерешительно оглядывалась в сторону своего преследователя. Его не было видно, но она слышала.

Томми пробирался вперед, дыхание его участилось: следы были очень свежими, а его острый слух улавливал звук ее шагов. Погоня вот-вот завершится - тесные объятия голода разомкнутся! Он чувствовал дикую радость. Инстинкт говорил ему гораздо больше, чем мог подсказать опыт. Он и эта девушка были последними представителями человечества. Томми догадывался, что человечество может возродиться, еще не зная, каким образом это будет происходить. Он двигался вперед с Чернышом на плече и совсем не подозревал о двух ярко расцвеченных обитателях другой планеты, которые следовали за ним в вышине... Но Черныш не был таким легкомысленным. Перья у него на шее топорщились. Тревога заставила его часто взмахивать крыльями - он чувствовал легкий свист воздуха, рассекаемого двумя незнакомыми пернатыми солидных размеров. И хотя хищных птиц не существовало лет пятнадцать, вернулся прежний страх перед ними.

Томми прислонился к дереву на краю поляны. Дыхание его замерло, когда он увидел светлокожую нагую фигуру. Это она!

Девушка смотрела на него. Она устала от бега. Она была готова уступить. От восторга у Томми кружилась голова. Он вышел на поляну медленно, очень медленно и, не сводя глаз с ее лица, двинулся к ней. Малейшее неловкое движение, любой посторонний шорох, и она опять скроется из виду. Все ее тело напряжено в готовности рвануться с места. Она колебалась опасаться ей его или нет. Неподалеку два существа с другой планеты сели на дерево и стали наблюдать за Томми.

Черныш, конечно, не догадался, что они уселись на ветке, чтобы отдохнуть. Он только почувствовал, что незнакомые птицы сложили крылья, и этого для него было достаточно.

- Не шуми, Черныш! - закричал ворон и рванулся с плеча, суматошно молотя воздух черными растопыренными крыльями. Третий раз Черныш спугнул девушку, и она исчезла, прежде чем Томми успел пошевелиться.

- Вернись! - неистово закричал он.- Я не обижу тебя! Он

кинулся за ней со всей быстротой, на которую был спосо

бен. По щекам опять текли слезы. Одновременно слезы ярости и горя. Он уже понял, что бежит зря. Он резко остановился на другом краю поляны и посмотрел вверх. Черныш кружил над поляной, отрывисто и тревожно каркая. Томми нагнулся и набрал горсть гальки. Он стал швырять камни вверх с диким желанием убить ворона. Черныш отлетел повыше. Два камня слегка задели его.

- Это ты виноват, Черныш! - прорычал Томми. Он подобрал булыжник величиной с кулак и собрался швырнуть его, но не успел. Тонкий острый звук пронзил воздух. Томми повалился на землю. Он не сделал ни малейшего движения, которое обозначало бы, что между жизнью и смертью был хоть какой-то промежуток. Он уже не знал, что Черныш опустился к нему на грудь, а затем взлетел с криком: "Ох, Томми, я тебя нашлепаю!".

Он не увидел, как девушка вышла на поляну и склонилась над ним. И не видел, как слезы текли из ее глаз, не слышал рыданий, сотрясавших ее тело. Но Тарк видел.

Со вспышкой гнева он вырвал оружие из рук Вэскэр.

- Зачем ты это сделала?! - крикнул он, отбросив оружие как можно дальше от себя.- Это ужасный поступок, Вэскэр! она удивленно смотрела на него.

- Это же только животное,- запротестовала она.- Оно хотело убить своего хозяина. Ты же видел. Orio хотело убить единственное разумное существо, оставшееся на планете.

Но Тарк с немалым ужасом показывал на двух бескрылых, одно из которых склонилось над другим.

- Это супружеская пара! Ты уничтожила их род! Смотри, как она горюет! Твой поступок ужасен, Вэскэр!

Но она отрицательно затрясла головой.- Мне, конечно жаль,- недовольно произнесла Вэскэр,- но я считала, что с задачей нашей экспедиции вполне согласуются поступки, не позволяющие взбесившимся животным убивать своих хозяев. Я не понимаю тебя,- Тарк! Давай лучше попытаемся установить контакт с разумным жителем этой планеты.

И она устремилась к ворону. Когда Черныш увидел приближающуюся Вэскэр, он круто развернулся и помчался прочь. Тарк бросил последний взгляд на девушку, склоненную над своим бывшим преследователем. Она подняла голову, и он увидел слезы в ее глазах, услышал рыдания. Тогда, не в силах сдерживать нахлынувшие чувства, он отвел взгляд и поспешно улетел вслед за Вэскэр.

Весь день они преследовали ворона. Они делали перед ним круги, треугольники, квадраты, ромбы. Вэскэр пыталась дружеским тоном заговорить с ним - все напрасно! Он только каркал, пытался скрыться и выкрикивал десятки невразумительных слов. Когда стемнело, Вэскэр утомленно опустилась на ветку рядом со странно притихшим Тарком.

- Мне кажется - все бесполезно,- печально произнесла она.- Это существо или боится нас, или оно не настолько разумно, как мы считали, а может быть, слишком деградировало за годы одиночества. Я считаю, надо оставить его в покое. Пусть бедняга живет на этой планете сам по себе. Или ты считаешь, нам следует задержаться и постараться помочь той самке, у которой мы убили спутника жизни?

Тарк медленно повернулся к ней.

- Нет,- коротко ответил он.- Надо улетать, Вэскэр. Косми

ческий корабль с Алкона покинул мертвую планету Земля. Он вырвался в космос. Тарк сидел за пультом управления. Корабль летел все быстрее и быстрее. И еще быстрее. Вылетел со все возрастающей скоростью из Солнечной системы в необозримое межзвездное пространство. Все дальше, пока звезда, дающая тепло Земле, не исчезла из виду. Но и такой скорости для Тарка было недостаточно. Вэскэр с недоумением поглядывала на него.

- У нас нет необходимости так спешить, верно, Тарк?

- Да,- отвечал он мрачным, хриплым голосом, но все разгонял и разгонял корабль, хотя и знал, что это бесполезно. Он не мог убежать от того, что случилось на планете Земля, не мог выбросить из головы - как бы страстно ни желал он этого.

0

4

Зенна Гендерсон
ТЕТУШКА МЕРТА

Свернутый текст

Я ахнул. Изумленные, переглянулись папа и мама. Тетушка Мерта двигалась. Ее сложенные ладони медленно поднялись к сморщенному пергаментному личику, прикрывая его от жара камина. Но надолго ее не хватило. Руки бессильно упали на колени и стали похожи на сухие желтые листья. Вдруг старческие губы, казалось, навечно сомкнутые, разжались, и между ними мелькнул кончик языка. Удивительно: этот язык был очень живой, а мне казалось, что в тетушке Мерте давным-давно не осталось ничего живого. Мама тяжело вздохнула и снова наклонилась к своему шитью.
– Похоже, начинается – сказала она, прислушиваясь к шуму внезапно налетевшего дождя.
– Да нет, по-моему еще не время, – заметил отец.
– В прошлый раз начиналось так же. Да и Полю скоро 20. Как тебе в тот раз, помнишь?
– Да. – Папа уселся поудобнее и развернул газету.
– А ты не боишься, что на этот раз я погляжу-погляжу, да и влюблюсь? – отец из-за газеты взглянул прямо в глаза маме.
– Не боюсь. – Мама спокойно продолжала разбирать запутавшиеся нитки. – Да тебе и не придется идти. Такое случается только раз в жизни. Теперь очередь Поля.
– Он еще мальчишка, – не согласился отец, – и детям от таких вещей лучше держаться подальше.
– Поль старше, чем ты был тогда, – сказала мама, – сейчас рано взрослеют.
– А что было в прошлый раз? – спросил я. – И от чего держаться подальше? Вы заговорили об этом потому, что зашевелилась тетушка Мерта?
– Все узнаешь, – мама явно была не в себе. – Мы подшучиваем над этим только между собой. А вообще-то, это не тема для шуток. Хоть бы бог скорее ее прибрал. Уж очень все это неестественно.
– Не ворчи, Мэймин, – нахмурился отец. – Не так уж это и страшно. У всех свои проблемы, и тетушка Мерта не худший вариант. Она, по крайней мере, тихая и послушная, не то что другие старухи.
– Зато те – нормальные старухи, – упрямо сказала мама, – а тут…..
– А сколько лет тетушке Мерте? – спросил я.
А про себя подумал, что время высушило ее до бумажной сухости, и даже странно, что при ее движении не слышно шороха.
– Бог знает, сколько ей лет, – мама наконец закончила шить и сложила работу. Она подошла к тетушке Мерте и тронула ее за плечо.
– Пойдемте спать, тетушка Мерта, – мама старалась говорить громко и отчетливо, – пора спать.
Я стал считать… три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Тетушка Мерта встала, покачиваясь, словно ноги отказывались нести ее невесомое тело.
Я улыбнулся. Все было, как обычно. Она смогла подняться на «десять» и это совсем неплохо, потому что только на счет «5» до нее доходило, что от нее требуется, и она начинала шевелиться. Я смотрел, как мама уводит тетушку Мерту. Ее нельзя было подталкивать и направлять, она могла только как тень идти следом за вами. Потом я спросил отца:
– А как на самом деле зовут тетушку Мерту? И кем она нам приходится?
– Да я сам не знаю, – ответил он. – Можно, конечно, посчитать, в каком мы родстве, только это слишком долго. А тетушкой Мертой ее прозвал мой пра-пра-дед. Может, это и не очень красиво, но прозвище так и прижилось в нашей семье. – Отец зевнул и поднялся с кресла.
– Ну, я тоже пошел спать, – он взял со стола газету и отправился на кухню перекусить чего-нибудь на сон грядущий.
– А почему ее так прозвали? – крикнул я.
– Не знаю, – голос отца звучал глухо, наверное, он шарил в холодильнике. – Он говорил, что она давным-давно мертва, вот и прозвал так.
Я решил подсчитать. Я, отец, дедушка, пра-дедушка, пра-прадедушка и еще «пра» – шесть поколений. Если по 30 лет на поколение – получается 180. Я грыз кончик карандаша, чувствуя неприятный холодок в животе.
«Это же не точно, – успокаивал я себя. – Папа мог преувеличить, ради шутки. Но, даже если отбросить одно поколение, остается 150 лет».
Я отложил карандаш.
Значит 150 лет назад кто-то считал, что тетушка Мерта давным-давно мертва. Сколько же ей все-таки лет?
Наступившее утро встретило меня чистотой и свежестью. Умытый ночным дождем мир спал. Я наслаждался утренней прохладой и радовался жизни. Каникулы только начались, и работы на ферме пока не много.
Мама позвала к столу. Еще издали я почувствовал дразнящий запах оладьев, сосисок и кофе. И не заставил себя долго ждать и упрашивать. Оладьи были что надо – жаль, быстро кончились.
– Похоже, ты и вправду вырос, – заметил папа. – Управился быстрее отца…
Вдруг из спальни выбежала мама.
– Тетушка Мерта проснулась и сама встала, – сказала она испуганно.
– Да, – сказал папа, – Ты была права. Похоже, начинается.
– Мам, можно я поеду на рыбалку? – спросил я, не слишком прислушиваясь к их разговору. Я собрался на пару дней съездить на озеро Хонен.
– Лучше не сейчас, сынок, – ответил отец. – Я думаю, что не сегодня-завтра для тебя здесь найдется дело.
– Ну, пап, – я даже расстроился, – я ведь давно собираюсь.
– Ничего, это не надолго, – сказал папа. – А на озеро еще успеешь.
– Но что я должен буду делать?
Мама, расстроенная, теребила угол фартука.
– Ты нам будешь нужен, – повторила она.
– Но зачем?
– Сводить на прогулку тетушку Мерту.
– Прогуливать тетушку Мерту? – удивился я. – Но мама, ты же всегда сама с ней гуляешь.
– Это совсем другое, – мама, наконец, оставила фартук в покое. – На эту прогулку тетушка сама выбирает спутника. И идти придется тебе.
За ужином я стал внимательно рассматривать тетушку Мерту. До этого я не особенно обращал на нее внимание. Она была всегда такой же привычной и незаметной, как мебель.
Тетушка Мерта была совсем маленькой. Если бы она не была такой высохшей, то, наверное, походила бы на маму. Серые волосы заколоты в крохотный пучок на затылке. Лицо, как измятая бумага, провалившийся беззубый рот, крохотные, потерявшиеся в морщинах абсолютно пустые глаза. Она без всякого выражения смотрела сквозь меня, и только зубы, ощутив прикосновение ложки, начинали двигаться, втягивая жидкую кашу, которую подавала ей мама. Рот закрывался, и на каждый глоток дергалась тощая куриная шея.
– А она может разговаривать? – спросил я.
Отец посмотрел на маму и уткнулся в свою тарелку.
– Никогда не слышала, – ответила мама.
– А делать что-нибудь она может? – допытывался я.
– Ну, в общем, да, – сказала папа. – Она отлично чистит горох, если ее правильно попросить.
– Да… – меня передернуло. Я вспомнил, как однажды меня, еще маленького, посадили помогать тетушке Мерте. Я подавал ей стручки, а она быстро, как автомат, вылущивала из них горошины. И, когда горох кончился, ее руки все никак не могли остановиться – брали, лущили, складывали…
– Еще она хорошо рвет полоски для половиков и может прополоть грядку от сорняков перед посадкой.
– Так почему… – я не знал, как бы спросить поделикатнее.
– Почему она живет у нас? Ты это хотел спросить? – мама вздохнула. – А куда ее денешь? Живет и живет. Да, в общем-то, она особенно и не мешает.
– Можно ее отправить в интернат, – сказал я.
– Во-первых, в интернат надо представлять документы, а откуда им взяться у тетушки Мерты, – объяснила мама, готовя сладкую кашу для старухи. – А, во-вторых, интернат стоит денег.
– А про какую прогулку вы говорили? Куда это мне с ней идти?
– В лощину, – ответил папа, нацеливаясь на очередной кусок пирога с вишней. – Вниз, до старого дуба, – папа тяжело вздохнул, словно вспомнив что-то. – И обратно.
– Ну, зачем же туда. Там же полно крапивы, да и комаров хватает. А кроме того там… ну… нехорошо.
– Ты хочешь сказать, нечисто? – улыбнулась мама.
– Ну, в общем, да, – я попытался объяснить. – Там даже погода не такая, как вокруг. Чего ради лезть туда?
– Она всегда идет именно туда, – сказал папа. – А ты будешь ее провожать.
– Ну раз надо, значит надо, – я поднялся. – Тогда уж лучше сделать это поскорее. Пойдемте, тетушка Мерта.
– Сейчас она не пойдет, – сказала мама. – Она сама решит, когда будет готова.
– А почему с ней не может сходить папа? Ведь он уже один раз ходил.
– И с меня вполне хватило одного раза, – ответил папа холодно. – В этот раз пойдешь ты. И ты должен быть здесь, когда придет час. Рыбалка от тебя никуда не денется.
– Ну ладно, – я почти смирился. – Но вы хоть объясните по-человечески, а то я так ничего и не понял.
И мне объяснили. Тетушка Мерта всегда была в нашей семье, хотя папа так и не смог рассчитать, в каком родстве она с нами. И всегда она была такой же старой и высохшей. В ней словно совсем не осталось плоти, ничего, способного разлагаться, поэтому она не была такой противной, какими бывают старухи.
Раз в двадцать – тридцать лет, она как будто просыпалась и рвалась куда-то идти. И сопровождать ее должен был обязательно мужчина. С женщиной она идти не могла. И ее провожатый возвращался изменившимся.
– Это очень сильно действует, – сказал папа. – Когда своими глазами видишь то, что никогда тебе не понять…
– А однажды это был настоящий кошмар, – начал рассказывать папа. – Это когда наша семья только переехала сюда. Тогда еще был жив твой пра-прадедушка. Они добирались сюда в крытом фургоне, и всю дорогу тетушка Мерта ничего не замечала. А когда она начала просыпаться и не нашла знакомых мест, она словно с ума сошла. Прадедушка хотел вести ее по дороге, но она металась в темноте, словно собака, потерявшая след. Прадедушка привел ее домой только утром, весь ободранный и в синяках. Но в конце концов она облюбовала себе эту лощину.
– А зачем она туда ходит? – спросил я. – Что ей там надо?
– Этого не расскажешь, – ответил папа. – Это можно только увидеть самому.
В этот вечер тетушка Мерта снова зашевелилась. Сначала она закрыла руками лицо, потом попыталась встать. Одной рукой она вцепилась в спинку стула, а другой взмахивала, словно пытаясь ухватиться за воздух. Мама подошла, погладила ее по плечам и усадила назад.
На следующий вечер все началось сначала. Она несколько раз вставала со своего стула, подходила к двери и останавливалась, словно к чему-то прислушиваясь. Я тоже волновался и каждый раз кидался открывать ей дверь, но она только выглядывала и снова брела к своему стулу.
На следующий вечер все было так же часов до 10, пока мы не собрались идти спать. Вдруг тетушка Мерта бросилась к двери и, нетерпеливо притоптывая, начала даже царапать дверь пальцами, как кошка.
– Надо идти, – тихо сказала мама. Мне стало не по себе.
– Мам, ты смотри, какая темень, – попытался протестовать я, – и луны сегодня нет.
Тетушка Мерта начала повизгивать. Я остолбенел. Я первый раз в жизни услышал ее голос.
– Пора, – твердо сказал отец. – Отправляйся с ней. И обязательно приведи ее назад, сынок.
– В лощине и днем нехорошо, – я невольно говорил шепотом и не мог глаз оторвать от шарящих по двери тощих старческих рук. Она всем телом прижалась к двери, прислонилась к ней лицом, и ее обвисшее черное платье казалось на двери чернильным пятном. – А в такую ночь там сам черт ногу сломит.
– Попробуй выбирать дорогу, – папа тоже зашептал. – Может, у тебя и получится. А сейчас иди и без нее не возвращайся.
Мы быстро очутились за дверью, и я почувствовал, как сухие пальцы вцепились мне в руку, и вот тетушка Мерта уже тащит меня в темноту.
С перепугу мне показалось, что я слышу, как шуршит ее высохшая кожа. Я чуть не закричал и только старался не думать куда и зачем она меня ведет.
Я попытался направить ее в сторону от лощины, в поле, на дорогу, на пустырь – в любую сторону, но не смог даже свернуть. Она снова возвращала меня на видимую только ей тропу. И я перестал сопротивляться. Темень была такая, что с трудом можно было различить землю и небо, а больше я ничего не видел. В гнетущей тишине слышалось только свистящее дыхание тетушки Мерты и мой задыхающийся хрип. От ужаса и темноты я не смог бы даже закричать.
Вдруг она остановилась, и я буквально наткнулся на нее. На меня пахнуло запахом слежавшейся бумаги. Мы стояли почти прижавшись, но в этих разлитых чернилах я не мог даже различить ее лицо. Постепенно я стал видеть тетушку Мерту. Светлее не стало, но, видимо, я немного пригляделся.
Она тихонечко зевнула, прикрыв рот рукой, и рассмеялась. Я поперхнулся. Таким молодым и изящным был этот жест – и так же не вязался он с высохшими старческими руками и лицом.
– Я оживаю, – я вздрогнул от звука этого живого, теплого голоса. – Я оживаю, – повторила она с восторгом, – Я чувствую, что это не сон.
Она с удивлением разглядывала свои руки.
– Но они до ужаса реальны, – сказала она. – Они совсем как настоящие.
Она протянула их в мою сторону, и я с удивлением услышал свой ответ.
– Они и есть настоящие.
Она оглянулась на мой голос, и исходящий от нее свет стал ярче.
– Ты со мной разговариваешь?
Она говорила словно сама с собой, и с каждым словом лицо ее становилось все живее, ярче и моложе.
– Мне было предсказано, что я начну выздоравливать только тогда, когда смогу различить сон и явь, пойму, где реальность, а где иллюзия. Я понимаю, что это странный сон. Я знаю, что я сплю… но можно ли разговаривать с тем, кто мне снится? – она удивленно посмотрела на меня. – И может ли он мне отвечать?
Теперь тетушку Мерту было не узнать. Мягкое, молодое лицо, огромные, сияющие глаза. Тело расправлялось, наливалось жизнью. И вдруг платье соскользнуло с нее, как старая ненужная шкура. Она стояла, окутанная странным светом, не дававшим тени и не освещавшим ничего, кроме нее самой.
Я попробовал пристальнее вглядеться в этот свет и вдруг почувствовал, как исчезает незыблемость моего мира.
Не каменная основательность, а зыбкое сплетение звездного света, крохотный уголок огромной вселенной, осуществившаяся внезапность, одна из множества. И еще ощущение глубины человеческой жизни, не начинающейся рождением и не кончающейся смертью.
– Ах, если бы я могла окончательно проснуться, – воскликнула она. – Если бы не возвращаться в этот ужас! – Она вскинула руки и потянулась к небу: тонкая и изящная, как огонек свечи.
– Я верю, я чувствую, что все это только сон, все это старое, дряхлое – только иллюзия, – она легко подбежала ко мне и взяла меня за руки. – Ведь ты просто снишься мне? – спросила она. – И моя старость и беспомощность только мой кошмар?
Она так прижалась ко мне, что я почти вынужден был обнять ее. И сразу меня окутало серебристое облако ее волос.
– Ты очень симпатичный, – рассмеялась она, – но только, пожалуйста, не снись мне больше.
Как-то вдруг получилось, что я стоял совершенно один в такой темноте, что не видел собственных рук, все еще ощущая кончиками пальцев шелк ее кожи. Я с трудом перевел дыхание и наклонился, чтобы поднять валявшееся под ногами платье тетушки Мерты. Только тут до меня дошло, как я перепуган – колени мои дрожали и ноги просто подгибались.
Все во мне кричало от ужаса, и непонятно было, как это я до сих пор не удрал отсюда сломя голову. Может быть, меня удерживал приказ отца: «Приведи ее обратно». Я заставил себя думать о том, что я не первый, кто это видел. Все мои предки прошли это испытание, и все они выдержали его, и… «привели ее обратно». Это немного успокоило меня, и, хоть зубы мои стучали, а ногти врезались в ладони, я мог стоять и ждать.
Я не мог бы сказать, сколько прошло времени, только платье тетушки Мерты вдруг зашевелилось у меня в руках. Я подпрыгнул от неожиданности и отбросил его, словно обжегшись.
Она появилась снова. Закрытые глаза, волосы, льющиеся как прекрасная мелодия, и все очарование, вся нежность, все, что только можно себе вообразить, было в ее лице. И тут она открыла глаза и все увидела.
– Нет, – закричала она, и тут же прикрыла рот ладонью. Только не это! Не надо снова! Ведь я уже проснулась!
Она с рыданием прижалась ко мне, и я снова смог обнять ее. Всю красоту и нежность мира держал я в руках, и все отчаяние. Но вот она отстранилась и начала говорить медленно, как заклинание: «Все это только сон. Страшный сон, но я верю, что он кончится, – она даже не пыталась сдержать слез, нужно только дожить до утра и проснуться. Все это мне снится, и ты тоже мне снишься…»
Руки ее метнулись к лицу и нащупали первые морщины, появившиеся на лбу. Черное платье, как живое, наползло на ее тело, выжимая из него жизнь. Облако волос редело и теряло блеск. Последними погасли глаза, опять спрятавшиеся под темными морщинистыми веками.
– Нет, нет, – повторял я, потрясенный этим превращением. Я пытался разгладить появляющиеся морщины и чувствовал, как прямо под моей рукой высыхала и стягивалась кожа.
Я отшатнулся и машинально вытер руки о штаны, и когда поднял глаза, передо мной уже стояла тетушка Мерта. Исходивший от нее свет погас, и мы опять были в полном мраке.
На обратном пути мы лезли через какие-то кусты и колючки, а тетушка Мерта с трудом передвигала ноги и не переставала плакать. Мне даже пришлось взять ее на руки – горстку праха с затхлым пыльным запахом.
Наконец я выбрался из лощины, гудевшей от ветра, хотя вокруг было очень тихо. В мозгу бесконечно крутилась засевшая фраза: «Жизнь – это сон… жизнь – это сон…».
Но прежде чем перешагнуть порог кухни и вернуться к привычному миру, я встряхнул все еще рыдавшую тетушку Мерту жуткую куколку такой прекрасной бабочки – и на ухо ей прошептал:
– Просыпайся, тетушка Мерта! Скорее просыпайся!

Пер. с англ. Т. Завьяловой

0

5

читала и плакала

ПЕРЬЯ С КРЫЛЬЕВ АНГЕЛА
Томас М. Диш

Всю ночь снег падал на крышу маленького аккуратного домика Тома Уилсона в Парсоне, что в Западной Вирджинии. К утру ослепительные сугробы лежали повсюду, куда только доставал взгляд: на вершинах сосен, на замерзшем пруду. Как гигантская попона, неимоверной белизны снег укрывал, казалось, весь мир.
Где-то звенел смех, где-то пели песни, но над этим домом, казалось, нависла злая туча. Жена была совсем плоха… Время рассыпало седину по ее волосам и проложило глубокие морщины на ее лице – но и сейчас она была прекрасна. Тонкие губы сжаты; это те самые губы, которые целовали горячие слезы на детской щеке, поэтому Мамины щеки, Мамины губы – самые прекрасные в мире!
Белые облака, похожие на фигурки зверушек, мчались по небу, огибая солнце. Измученный заботами Том сидел, стиснув ладони, огрубевшие от тяжкого труда. Он отрешенно смотрел на умирающую жену и на маленькую дочку, что спала в кроватке на колесиках. Ее розовые губки, казалось, были тронуты таинственным небесным светом. Какие счастливые события, прошедшие или грядущие, наполняли ее невинные грезы? Может, ей виделись знамения будущей счастливой жизни?
Не может быть, чтобы нашу Землю населяли только люди! Не может быть, чтобы наша жизнь напоминала мыльный пузырь, брошенный Вечностью по течению Времени, чтобы, проплыв немного, лопнуть и раствориться в Небытии!
Почему все высокие чувства, исходящие из души, словно ангелы из собора, навсегда остаются невостребованными? Почему ослепительный блеск человеческой красоты обречен исчезнуть, заставляя тысячи ручейков наших чувств стекать единым горным потоком обратно в наши сердца?
Должно же существовать где-то царство, где радуга никогда не гаснет!
Эти события происходили в маленьком уютном домике, где обитала семья, которая вряд ли могла похвастаться достатком, даже по меркам среднего класса. И все же многие могли бы им позавидовать!
Пол, стены и потолок были сделаны из простых деревянных досок.
Все в доме излучало удивительный свет, но это было не сияние золота и серебра. Женщина постоянно подтягивала к своей груди стеганое одеяло, сшитое из простых лоскутов, приглушая приступы кашля, боясь разбудить маленькую дочку, спящую рядом в кроватке. Одеяло она сшила сама много лет назад, но, несмотря на многочисленные заплаты и потертые места, оно было не менее красиво, чем новое, и походило на яркую бабочку среди цветов в летнем саду.
Где-то вдалеке зазвонил колокол. Том поднял голову, очнувшись от мира собственных грез. Перед ним лежала пачка карандашей и несколько линованных листов бумаги из школьной тетради. Его красивые глаза были омрачены постоянной тревогой и болью.
Какие мысли разбудил далекий звон в его отчаявшейся душе?
Том взял карандаш неуклюжими, огрубевшими пальцами, много лет знавшими только черенок лопаты.
Сможет ли он выразить на бумаге весь океан своих чувств и смятение, переполнявшее его сердце?
Закусив от усердия нижнюю губу, Том старательно вывел на бумаге:

ПЕРЬЯ С КРЫЛЬЕВ АНГЕЛА
рассказ Томаса Уилсона

На этом Том остановился. Маленькая фигурка появилась над кроватью и протянула две худые ручонки навстречу утреннему свету. Ее голубые глаза, такие же, как и у мамы, доверчиво смотрели на Тома. Она спросила шепотом:
– Мама все еще спит?
Несмотря на острую душевную боль, разбуженную невинным вопросом, Том улыбнулся и ответил:
– Да, моя дорогая. Мы должны сидеть тихо…
– А она?.. Она поправится, папа? И станет такой, как раньше?
Слезы катились из бездны голубых глаз девочки.
– Да, моя хорошая, ей скоро станет легче, гораздо легче.
– Так ты принес лекарства? Боже, папа, мы снова будем счастливы!
Том отчаянно покачал головой.
– Нет, моя радость. Я уже говорил тебе, что не могу купить лекарства, у нас нет денег, и к тому же, я уже говорил тебе, я… – Его голос, обычно ровный, дрогнул от напряжения.
– Ты не можешь найти работу, я знаю…
– Шахта закрыта…
– Шахту закрыли очень давно. Когда же ее снова откроют?
– Скоро, моя дорогая, скоро…
Девочка прижалась бледной щечкой к единственному окошку, в котором отражались огромные снежные сугробы, блестевшие, словно драгоценные камни.
– Сегодня окошко сильно замерзло, будто превратилось в огромную льдину, – голос девочки дрожал.
– Ночью шел сильный снег, малышка, и окно заледенело.
Девочка улыбнулась.
– Снег! Он, наверное, такой красивый! Как бы я хотела его увидеть!
Вся беспросветная жизнь, черная, как ночь, жизнь этого маленького создания, снова предстала перед глазами Тома. Красота, жизни навек скрыта от нее. Для нее не существует листопада, цветущих полян и призрачной белизны зимы. Ей не суждено с восхищением и страхом вглядываться в бездонную глубину ночного неба, вспыхивающего искорками падающих звезд. Ее глаза, прекрасные голубые глаза, покрыты непроницаемой вуалью, не знают ожидающего, внимательного взгляда, устремленного на маму, следящего за появлением доброй улыбки, всегда утоляющей детские печали. О, чего бы она не отдала за этот божий дар! Подумать только, девочка тоже могла бы видеть! Видеть, как утреннее солнце прогоняет бесконечную ночь! Но если Том еще мог где-нибудь раздобыть несколько долларов на лекарство, чтобы спасти маму девочки, то несколько тысяч долларов, необходимых для сложной хирургической операции на глазах дочки, ему не достать. О, пытка напрасных надежд!
Если только…
Том снова посмотрел на прикрепленное к деревянной стене объявление из журнала «Лайф». Известнейшее издательство объявляло конкурс на лучший рассказ. Победитель должен получить премию в десять тысяч долларов.
Десять тысяч долларов! Этого вполне достаточно, чтобы обеспечить прекрасное лечение жене и восстановить зрение дочери! Том не был писателем. Единственный рассказ, который он мог написать, было повествование о его собственной жизни. Надо описать все честно и правдиво, и, может быть, этот крик души найдет отклик в чьем-нибудь добром сердце.
Это была последняя надежда, единственный шанс, и, Том знал это, других способов заработать денег не находилось.
Несколько раз посмотрев на два создания, которые он любил больше всего на свете, Том взял карандаш и начал писать о своей нелегкой жизни. Сначала слова приходили с трудом, и Том боялся опоздать: последний срок отправки рассказа – 1 января, а сегодня… а, сегодня уже – рождественское утро.
– Том, – тихо прозвучал голос умирающей жены, приглушенный, но полный силы и достоинства.
– Да, любимая.
– Ты пишешь рассказ на конкурс?
– Я пробую, но боюсь, что ничего из этого не получится. Какой из меня писатель? А там, наверняка, будет столько умных людей.
Женщина содрогнулась от сильного приступа кашля, но вскоре заговорила снова:
– Обещай мне, что завтра закончишь рассказ и отошлешь его в Нью-Йорк. Неважно, что получится. Этим утром, слушая церковный звон, я ощутила нечто странное, чувства, которые невозможно передать. Как будто мне было обещано что-то необычное. Я уверена, Том, мне открылось, ты должен писать, ты должен закончить рассказ, ты должен!..
– Я обещаю, моя любимая. Ради тебя я закончу.
Том склонился над женщиной, стараясь не выдать горьких чувств, рвавшихся из груди. Женщина улыбнулась.
Слова лились подобно горному потоку, а вместе с ними и слезы.
Неясный свет следующего утра уже пробивался сквозь великолепие французских окон элегантного дома в Нью-Йорке. За столом, покрытым белоснежной скатертью, уставленным серебряными приборами, сидели мужчина и женщина. Нельзя представить себе большего контраста, чем нищенская простота дома Тома Уилсона и роскошь этого великолепного дворца. Но во «дворце» царил холод, который не могли разогнать даже батареи центрального отопления. Это был холод сердец, забывших о любви и сострадании.
Мужчина и женщина средних лет сидели молча. Изредка она поднимала на него глаза, желая прервать затянувшуюся паузу, но всякий раз суровое выражение его лица останавливало ее, и она опускала глаза на чашку чая, стоящую перед ней.
Мужчина бегло просматривал одну за другой бумаги, лежавшие огромной стопкой на его столе. Все прочитанное, казалось, раздражало его. Он отшвыривал одну за другой рукописи с тем же недовольным видом. Выбрав несколько листов и соединив их скрепкой, он рассмеялся:
– Не желаешь взглянуть?
Женщина выжидающе посмотрела на него.
– Манускрипт, написанный на школьной бумаге, без штемпеля и обратного адреса. Кто-то, видимо, решил подшутить надо мной.
С этими словами он бросил листки в корзину для бумаг, но промахнулся, и пачка упала на пушистый ковер рядом с корзиной.
– Ты не собираешься даже прочесть это? – спросила женщина, указывая на брошенные листы.
– Если я буду читать всякую ерунду, приходящую на мое имя, то буду сидеть до второго пришествия. Ко мне приходят тысячи рассказов: рукописных, с чернильными пятнами, с ошибками в правописании и грамматике, мои секретари большую часть рабочего времени занимаются тем, что разгребают весь этот мусор.
Женщина кивнула.
– Пожалуй, ты и прав. И все же… – ее голос перешел в едва различимый шепот, – и все же очень жаль…
Но он уже снова принялся за работу, которая, казалось, состояла из перелистывания печатных листов и перекладывания их из одной стопки в другую.
Она так и осталась сидеть неподвижно перед чаем, остывшим в дорогой фарфоровой чашке. Вдруг она вздрогнула, как будто сквозняк комнат ворвался в ее сердце, и чья-то властная рука легла на плечо. Она подняла глаза на мужа и увидела, как с потолка, грациозно покачиваясь, опускаются два пера ослепительной белизны. Со смутным изумлением и восхищением она следила за их движением, недоумевая, как эти два перышка могли попасть в это стерильно закрытое кондиционированное помещение. Перья мягко опустились на первую страницу отвергнутой рукописи. Женщина осторожно подошла к бумагам на ковре.
– Да не возись ты с этим, – посоветовал ей муж. – Служанка все потом уберет.
Но она словно замерла над бумагами. Она долго стояла, преклонив колени, сжимая руки и молясь провидению. Она очень осторожно убрала перо и прочла название. И вновь властное прикосновение заставило ее вздрогнуть.
– ПЕРЬЯ… – прошептала она – с крыльев… АНГЕЛА…
Она всегда верила в ангелов, но ее добрый ангел покинул ее. Тем сильнее ей захотелось прочесть.
Женщина прочла рассказ, и ее глаза переполнились слезами. В этот момент ее муж наконец оторвался от работы и вставал из-за стола, рассуждая о том, что он думает о современных писателях. Она положила рваную рукопись перед ним и жалобно попросила:
– Дорогой, ради меня, прочитай эту рукопись!
Мужчина изумленно посмотрел на нее.
– Я заклинаю тебя любовью существа, которое когда-то было тебе дороже всего на свете. Не уходи из этой комнаты, не прочитав рассказа.
Мужчина еще раз с недоумением посмотрел на жену. Между ними существовал неписаный закон: никогда не упоминать об этой потере.
Он раскрыл рукопись…
Снег вновь засыпал крышу маленького домика в Западной Вирджинии, каждый раз солнце вновь вставало, невидимое для голубых глаз, таких дорогих Тому Уилсону. Январь пришел и ушел, затем февраль… Каждый день Том тащился по заснеженной дороге в город, узнать, не пришло ли ему письмо, и каждый раз ответом ему был равнодушный поворот головы, потом он просил у бакалейщика в долг муки и сала и получал тот же ответ.
С каждым днем девочка улыбалась все реже и реже и лишь иногда спрашивала:
– Была сегодня почта, папа? – услышав шум входной двери и чувствуя дуновение морозного ветра на лице.
– Нет, моя крошка…
– Значит, она придет совсем скоро. Этой ночью я видела сон, что ответ придет именно сегодня. Как ты думаешь, можно ли верить таким снам?
– Если мы не будем верить нашим снам, то чему же нам остается верить?
Даже ребенок почувствовал всю горечь отцовских слов и замолчал.
Выбравшись из маленькой кроватки, куда ее посадил отец, чтобы она совсем не замерзла в нетопленной комнате, она нащупала дорогую руку и прижала ее к своим занемевшим губам. Отец осторожно закутал дочку одеялом и прижал к себе. Так они и просидели весь вечер, В сумерках опять пошел снег. Том встал, чтобы приготовить незатейливый ужин, состоящий из кукурузных зерен, обжаренных в остатках масла. Ужин был очень скудный и, пожалуй, последний. После него на дне сковородки ничего не осталось. О следующем дне Том не осмеливался даже думать.
После скромного ужина – девочка, конечно, не могла видеть, что отец ничего не ел, – они уселись возле холодного камина.
– Папа, скажи мне, что мы будем делать, когда выиграем первый приз? Расскажи мне о тех обновах, которые мы купим, и о тех местах, куда мы поедем путешествовать. Расскажи мне обо всем, что я смогу увидеть: о радуге, цветах, бабочках.
Том схватился за голову, он весь задрожал от ужасной боли, глухой стон вырвался из его измученного сердца.
– Папа, папа, что случилось? Ведь ты, конечно, не думаешь, что… Ты ведь читал мне свой рассказ. Он такой интересный! Он замечательный! Его обязательно должны прочесть в редакции. И тогда…
– Ты действительно веришь в это? – спросил Том срывающимся голосом, несмотря на все усилия сохранять спокойствие.
– Мама верит, что все получится, значит, и мы должны.
Том поднял глаза на единственную свечу, мигавшую на столе.
– Да, конечно, – согласился он, немного успокоившись. Мы должны!
В этот момент кто-то тяжело постучал в дверь.
– Папа, кто это может быть? Неужели?.. Тогда, во сне… Нет, наверное, это путник сбился с дороги в метель. Ему повезло, что он нашел дорогу хоть к нашему дому.
Том открыл дверь и увидел знакомую фигуру в голубой форме. Почтальон протянул заказное письмо, и Том, дрожа не столько от волнения, сколько от холода, вскрыл конверт. Это письмо либо оправдает его надежды, либо окончательно их разрушит.
Из конверта выскользнул чек на 10 000 долларов, похожий на лучистое сверкающее перо, и грациозно порхнул на пол. Но все внимание Тома было приковано к письму.

Дорогой мистер Уилсон!
Мой муж, главный редактор журнала «Лайф», просил меня уведомить Вас о том, что Ваш рассказ «ПЕРЬЯ С КРЫЛЬЕВ АНГЕЛА» занял первое место в конкурсе на лучший рассказ. Я хочу поздравить Вас, мистер Уилсон, и более того, хочу поблагодарить Вас за то, что Вы разбудили в моем сердце и сердце моего мужа и, я уверена, в сердцах будущих читателей необъяснимое чувство тревоги, радости и боли за день сегодняшний и надежду на счастье в дне грядущем.
Наверное, найдутся такие, кто сочтет Ваш рассказ неискренним и выдуманным. Среди двухсот миллионов голосов общественного мнения, как и в океане, сверху плавает мусор и пена, и лишь глубина сохраняет свою кристальную чистоту. Жюри конкурса оценивало Ваш рассказ не столько по стандартам «литературного вкуса» и внешнего блеска, сколько по искренности эмоций и чувств и читательским симпатиям журнала «Лайф». Ваш рассказ – это крик души, подлинная ценность которого в том, что он делает человека бессмертным, либо уничтожает всякую память о нем.
С любовью и благодарностью
Мать.

Слезы текли по щекам Тома.
– Папа, папа, скажи, что это правда!
– Да, моя любимая малышка, да, это правда! Мы победили в конкурсе, и ты будешь видеть… видеть!..
Слезы радости и скорби ручьем текли из бездонных голубых глаз слепой девочки. Она увидит столько прекрасного, но не увидит самого дорогого – доброй маминой улыбки…

Пер. с англ. П. Зотова

0

6

Очень похоже на О'Генри)

0

7

отношения отцов и сыновей, детей и родителей. Делайте и говорите пока вы можете это сделать, потом поздно будет

--------------------
Рэй Брэдбери. Желание. Пер. - А.Новиков.
Ray Bradbury. The Wish.
========================================
HarryFan SF&F Laboratory: FIDO 2:463/2.5
--------------------

Свернутый текст


     Шорох снега коснулся холодного окна. Огромный  пустой  дом  заскрипел
под порывом ветра.
     - Что? - спросил я.
     - Я ничего не говорил. - Чарли Симмонс, сидевший  передо  мной  возле
камина, встряхивал жареную кукурузу в большой металлической  миске.  -  Ни
слова.
     - Черт возьми, Чарли, я же слышал...
     Замерев, я смотрел, как снег засыпал  улицы  и  далекие  поля.  Самая
подходящая ночь для привидений, чтобы подкрадываться к окнам и заглядывать
внутрь.
     - Тебе померещилось, - сказал Чарли.
     Неужели, подумал я. Есть ли голоса  у  природы?  Существует  ли  язык
ночи, времени и снега? Что происходит, что связывает мрак  снаружи  и  мою
душу здесь?
     И снег ли шуршал на улице, или это  прошлое,  накопленное  за  долгие
времена, и желания и отчаяния переговариваются на своем языке?
     - Боже мой, Чарли, могу поклясться, что только  что  слышал,  как  ты
сказал...
     - Что сказал?
     - Ты сказал: "загадай желание".
     - Я так сказал?
     Его смех  не  заставил  меня  обернуться;  я  продолжал  смотреть  на
падающий снег, и я сказал то, что должен был произнести...
     - Ты сказал: "Это особенная, прекрасная, странная ночь.  Так  загадай
лучшее, самое дорогое и странное желание, идущее от самого сердца.  И  оно
исполнится." Вот что я слышал, а ты сказал.
     - Нет. - Я увидел, как его отражение в зеркале  покачало  головой,  -
Но, Том, ты уже  полчаса  стоишь,  загипнотизированный  снегопадом.  Огонь
гудит в камине. Желания не сбываются, Том. Но... - тут  он  замолк,  но  с
удивлением добавил, - черт возьми,  ты  ведь  с_л_ы_ш_а_л  что-то?  Ладно.
Выпей.

     В миске над огнем продолжала  потрескивать  кукуруза.  Он  налил  мне
вина, к которому я не притронулся. Снег  продолжал  равномерно  падать  за
темным окном, невесомый, как дыхание.
     - Почему? - спросил я. - Почему такое ж_е_л_а_н_и_е возникло  в  моей
голове? Если не ты сказал эти слова, то кто?
     И в самом деле, подумал я,  кто  мы  такие?  Двое  писателей,  поздно
вечером, одни, мой  друг,  приглашенный  на  ночь,  два  старых  приятеля,
привыкшие много разговаривать и болтать о  духах,  испробовавшие  интереса
ради весь этот хлам  вроде  вертящихся  столиков  и  телепатии,  связанные
многолетней  дружбой,  но  всегда  полные  насмешек,  шуток   и   ленивого
дурачества.
     Но то, что сегодня вечером происходит за окном, подумал я, прекращает
наши шутки, гасит улыбки. Снег - ты только посмотри! - хоронит наш смех...
     - Почему? - спросил за моей спиной Чарли, потягивая вино и  глядя  на
красно-зелено-голубое пламя, а теперь устремив взгляд на  мой  затылок.  -
Почему ж_е_л_а_н_и_е именно в такую ночь? Ведь  это  рождественская  ночь,
верно? Через пять минут родится Христос. Он и зима будут  властвовать  всю
неделю. Эта неделя, эта ночь утверждают, что Земля не погибнет. Зима дошла
до вершины своей власти, и теперь мир движется к свету и весне. Это что-то
особенное. Это невероятно.
     - Да, - пробормотал я и подумал о тех древних временах, когда  сердца
пещерных людей умирали вместе с приходом осени  и  уходом  солнца,  и  они
плакали, пока мир замирал в белом оцепенении, а потом  в  одно  прекрасное
утро солнце вставало раньше, и мир был спасен снова, еще ненадолго. - Да.
     - Итак, - Чарли прочел мои мысли и отпил немного вина. - Христос  был
обещанием весны, не так ли? В середине самой длинной ночи года содрогалось
Время, а Земля вздрагивала и рождала миф. И что провозгласил этот  миф?  С
Новым годом! Боже мой, ведь первое января - не первый  день  нового  года.
Это день рождения Христа. Его  дыхание  касается  наших  ноздрей,  обещает
весну, с первой же секунды после полуночи. Вдохни поглубже, Томас!
     - Заткнись!
     - Почему? Ты снова слышишь голоса? Да!
     Я повернулся к  окну.  Через  шестьдесят  секунд  наступит  утро  Его
рождения. Какое еще время, пронеслась у меня безумная мысль,  может  лучше
подойти для того, чтобы загадать желание?
     - Том... - Чарли тронул мой локоть. Но я  уже  от  всего  отключился.
Неужели это время особое, - подумал я. Неужели святые  духи  проносятся  в
такие снежные ночи, чтобы одаривать нас в  эти  странные  минуты?  Если  я
тайно загадаю желание, то вдруг эта  ночь,  странные  сны,  старые  метели
исполнят его?
     Я закрыл глаза. Мое горло сжал спазм.
     - Не надо, - сказал Чарли.
     Но оно уже трепетало на моих губах. Я не мог  больше  ждать.  Сейчас,
сейчас, подумал я, странная звезда горит над Вифлеемом.
     - Том, - выдохнул Чарли, - ради всего святого!
     Да, подумал я, ради всего святого, и произнес:
     - Мое желание в том, чтобы сегодня ночью, на один час...
     - Нет! - Чарли ударил меня, чтобы я замолчал.
     - ...пожалуйста, пусть мой отец будет жив.
     Стенные часы пробили двенадцать раз.
     - О, Томас, - простонал Чарли. Его рука упала с  моего  плеча.  -  О,
Том.
     Снежный заряд ударил в окно, проскрежетал и  умчался.  Входная  дверь
распахнулась настежь. На нас хлынул поток снега.
     - Какое печальное желание. И... сейчас оно исполнится.
     - Исполнится? - Я резко обернулся  и  уставился  на  открытую  дверь,
зияющую, как могила.
     - Не ходи, Том, - сказал Чарли.
     Хлопнула дверь. Я уже бежал по улице; боже мой, как я бежал!
     - Том, вернись! - Голос заглох за моей спиной в крутящейся метели.  -
Н_е н_а_д_о!

     Но в эту  первую  минуту  после  полуночи  я  уже  бежал,  ничего  не
соображая, задыхаясь,  приказывая  сердцу  биться,  крови  мчаться,  ногам
бежать и бежать, и я думал: "ОН! ОН! Я знаю, где он! Если желание сбылось!
Я знаю, где он!"
     И во всем засыпанном  снегом  городе  начали  бить,  бить  и  звенеть
рождественские колокола. Они окружали меня  и  мчались  за  мной,  пока  я
что-то выкрикивал, спотыкался в снегу и лелеял свое безумное желание.
     Дурак, думал я. Он же мертв! Вернись!
     Но что, если он  будет  жив,  один  лишь  час  этой  ночью,  и  я  не
п_р_и_д_у, чтобы отыскать его?
     Я был уже за городом, без пальто и  шляпы,  но  разгоряченный  бегом;
соленая маска замерзала на моем лице и хлопьями отлетала прочь при  каждом
прыжке  по  середине  пустой  дороги,  по  которой  я  бежал  под  веселые
переливающиеся звуки колоколов.
     Порыв ветра остановил меня за углом, где меня ждала темная стена.
     Кладбище.
     Я стоял возле массивных железных ворот, глядя сквозь  них  невидящими
глазами.
     Кладбище напоминало руины древнего форта, взорванного столетия назад,
с  монументами,  глубоко  похороненными  под  снегом  нового   ледникового
периода.
     Внезапно я осознал, что чудеса невозможны.
     Неожиданно  ночь  превратилась  лишь  в  вино,  разговоры  и   глупое
упрямство, и в мой бег без причины, если не считать  моей  веры,  глубокой
веры в то,  что что-то  с_л_у_ч_и_л_о_с_ь  здесь,  в  этом  снежно-мертвом
мире...
     И я был настолько переполнен зрелищем нетронутых могил  и  снега,  на
котором не было ни единого отпечатка ноги, что с радостью утонул бы в  нем
и умер сам. Я не  мог  вернуться  в  город  и  увидеть  Чарли.  Мне  стало
казаться, что все это какая-то злая  шутка  или  же  результат  его  дикой
способности  угадывать   чужие   сокровенные   желания   и   играть   ими.
Н_е_у_ж_е_л_и он шептал у меня за спиной, давал обещания, подталкивал меня
на это? Боже!
     Я прикоснулся к воротам.
     Что было здесь? Лишь плоский камень с именем и  надписью  "Родился  в
1888, умер в 1957", надписью, которую было трудно разыскать даже в  летний
день, потому что она заросла густой травой и присыпана опавшими листьями.
     Я отнял руку от железной калитки и повернулся. И в это  же  мгновение
судорожно вздохнул. Из горла вырвался крик.
     Потому что я почувствовал что-то за оградой, возле будки привратника.
     Почудилось ли мне там слабое дыхание? Сдавленный крик?
     Или дувший оттуда ветер был чуть теплее?
     Я судорожно ухватился за калитку и уставился в темноту перед собой.
     Да, вон там! Очень слабый след, словно села птица и  пробежала  между
врытыми в землю камнями. Еще миг, и я потерял бы его навсегда!
     Я завопил, побежал, подпрыгнул.
     Никогда за всю свою жизнь я не прыгал так высоко. Я перемахнул  через
ограду и упал на другой стороне с криком, вырвавшимся изо рта. Помчался  к
будке привратника.
     Там в тени, спрятавшись от  ветра  и  прислонившись  к  стене,  стоял
человек с закрытыми глазами и сцепленными на груди руками.
     Я  посмотрел  на  него  дикими  глазами.   Рванулся   вперед,   чтобы
рассмотреть.
     Я не знал этого человека.
     Он был стар. Очень, очень стар.
     Должно быть, от отчаяния, я застонал.
     Потому что старик поднял дрожащие веки.
     И его глаза, смотрящие на меня, заставили меня крикнуть:
     - Отец!
     Я  потащил  его  туда,  куда  падал  слабый  свет  фонаря  и  ложился
полуночный снег.
     А голос Чарли, далеко в заснеженном  городе,  все  умолял:  "Нет,  не
надо, уходи, беги. Это сон, кошмар. Остановись".

     Стоявший передо мной человек не знал меня.
     Как птицы, застигнутые порывом ветра, его странные, но знакомые глаза
метались по мне. "Кто это?" - читалось в них.
     Затем изо рта его вырвался ответ:
     - ...ом! ...ом!
     Он не мог выговорить "т".
     Но он произнес мое имя.
     Словно человек, стоящий на краю обрыва  в  страхе,  что  земля  может
снова обрушиться и поглотить его, он вздрогнул и ухватился за меня.
     - ...ом!
     Я крепко сжал его. Он не упадет.
     Сцепившись в объятиях и неспособные сделать  ни  шагу,  мы  стояли  и
медленно раскачивались, двое, ставшие одним, среди бушующей метели.
     "Том, о, Том" - снова и снова со стоном произносил он.
     Отец, дорогой, думал я, и произносил вслух.
     Старик напрягся, потому что за моим плечом он, должно  быть,  впервые
как следует разглядел могилы, безмолвные поля смерти.  Он  резко  вдохнул,
словно крикнув: "Где мы?"
     И хотя лицо его  было  очень  старо,  в  момент,  когда  он  понял  и
вспомнил, его глаза, щеки, рот дрогнули и стали еще старше, говоря "Нет".
     Он повернулся ко сне, словно ожидая ответа, какой-то охраны его прав,
защитника, который мог бы сказать "нет" вместе с ним.  Но  в  моих  глазах
была холодная правда.
     Теперь мы оба посмотрели на неясную дорожку следов,  петлявшую  среди
могил от того места, где он был похоронен много лет назад.
     Нет, нет, нет, нет, н_е_т!
     Слова вылетали из его рта.
     Но он не мог произнести "н".
     И получилось извержение: "...ет ...ет ...ет ...ет!"
     Отчаянный, надломленный крик.
     И затем еще один вопрос отразился на его лице.
     - Я знал это место. Но п_о_ч_е_м_у я здесь?
     Он сжал меня руками. Посмотрел на свою впалую грудь.
     Бог наградил нас жестокими дарами. Самый жестокий из них - память.
     Он вспомнил.
     И начал расслабляться. Вспомнил, как трепетало его тело, замерло  его
сердце, захлопнулась дверь в вечную ночь.
     Он стоял в моих руках очень прямо. В его глазах отражались мелькавшие
в голове мысли. Должно быть, он задал себе самый страшный вопрос:
     - К_т_о сделал это со мной?
     Он поднял глаза. Его взгляд уперся в меня.
     - Ты? - спрашивал он.
     Да, подумал я. Я захотел, чтобы ты был жив сегодня ночью.
     "Ты!" - закричали его лицо и тело.
     И затем, вполголоса, последний вопрос.
     - Зачем?
     Теперь настала моя очередь замереть в раздумьи.
     В самом деле, зачем я это сделал?
     Как  только  могло  прийти  в  мою  голову  желание   этой   ужасной,
душераздирающей встречи?
     Что следовало бы мне сейчас сделать для этого  человека,  незнакомца,
этого старого, потрясенного, напуганного ребенка? Зачем  я  обнадежил  его
лишь для того, чтобы послать его обратно в землю, в могилу, к беспробудным
снам?
     Приходила ли мне в голову мысль  о  последствиях?  Нет.  Голый  порыв
вырвал меня из дома и забросил на это поле мертвецов как камень на поляну.
Зачем? Зачем?
     Мой отец, этот старик, стоял теперь, дрожа, в  снегу,  и  ждал  моего
безжалостного ответа.
     Снова став ребенком, я не мог выдавить из себя ни слова.  Часть  меня
знала ту правду, которую я не  мог  сказать.  Неразговорчивый  с  ним  при
жизни, я стал еще более нем рядом с этой проснувшейся смертью.
     Правда металась в моей голове, кричала каждой частицей  моей  души  и
тела, но не могла прорваться к языку и сорваться с него. Мои крики застыли
внутри меня.
     Время шло. Этот час скоро пройдет. Я теряю  возможность  сказать  то,
что должно быть сказано, что следовало сказать тогда, когда он был  теплый
и ходил по земле много лет назад.
     Где-то на другом конце страны колокола пробили половину первого этого
рождественского утра. Снег падал хлопьями на мое лицо вместе со временем и
холодом, холодом и временем.
     "Зачем?" - спрашивали глаза моего отца, - "зачем ты привел меня сюда?
"
     - Я... - и тут я остановился.
     Потому что его рука  сжала  мою.  Его  лицо  нашло  свою  собственную
причину.
     Это был и его шанс, е_г_о последний час, чтобы  сказать  то,  что  он
хотел сказать мне, когда мне было двадцать или четырнадцать, или  двадцать
шесть. Неважно, если я онемел. Здесь, среди падающего снега, он мог  найти
покой и уйти своим путем.
     Его рот приоткрылся. Ему было трудно,  мучительно  трудно  произнести
старые слова. Лишь дух его внутри  истлевшей  плоти  мог  агонизировать  и
задыхаться. Он прошептал три слова, которые тут же унес ветер.
     - Что? - выдавил я.
     Он  крепко  ухватился  за  меня  и  попытался  удержать  свои   глаза
открытыми. ему хотелось спать, но сначала его  рот  открылся  и  прошептал
снова и снова:
     - ...я... лю... яяяя!
     Он замолк, задрожал, напрягся и попытался крикнуть снова:
     - ...я... блю... тебя!
     - Отец! - крикнул я. - Дай мне сказать это _з_а_ т_е_б_я!
     Он замер и стал ждать.
     - Ты пытался сказать "я... люблю... тебя?"
     - Д-а-а-а! - крикнул он. И, наконец, у него очень ясно  вырвалось:  -
Да! Да!
     - Папа, - сказал я, обезумев от  счастья,  боли  и  утраты.  -  Папа,
милый, я люблю _т_е_б_я.
     Мы обнялись. И стояли.
     Я плакал.
     И увидел, как из какого-то невозможного колодца  внутри  его  ужасной
плоти выдавилось несколько слезинок, и, задрожав, заблестели на его веках.
     Так был задан последний вопрос и получен последний ответ.
     Зачем ты привел меня сюда?
     Зачем это желание, этот дар, эта снежная ночь?
     Потому что нам надо было сказать, прежде чем двери будут захлопнуты и
навсегда закрыты на замок, то, что мы никак не могли сказать за всю жизнь.
     И теперь это было сказано, и мы стояли, держась друг за друга, в этой
глуши, отец и сын, сын и отец, части одного целого, внезапно  перемешанные
радостью.
     Слеза замерзли на моих щеках.
     Мы долго  стояли  на  холодном  ветру,  заметаемые  снегом,  пока  не
услышали, как пробило двенадцать сорок пять, а мы  все  стояли  в  снежной
ночи, не сказав больше ни слова - не нужно было больше ничего  говорить  -
пока, в конце концов, наш час не кончился.
     И над все белым миром пробившие в это  рождественское  утро  колокола
прозвучали в час как сигнал о том, что дар кончился и ускользнул из  наших
онемевших рук.
     Отец обнял меня.
     Замер одинокий удар колокола.
     Я почувствовал, что отец шагнул назад, на этот раз легко.
     Его пальцы коснулись моей щеки.
     Я услышал, как он ушел.
     Звук его шагов замер вместе с криком внутри меня.
     Я открыл глаза как раз вовремя,  чтобы  увидеть,  как  он  идет,  уже
метрах в ста от меня. Он повернулся и махнул рукой.
     Завеса снега скрыла его.
     Как смело, подумал я, идешь ты сейчас туда, старина, и без колебаний.
     Я зашагал в город.

     Я выпил с Чарли, сидя у огня. Он  посмотрел  на  мое  лицо  и  поднял
молчаливый тост за то, что прочел на нем.
     Наверху меня ждала постель, похожая на большой белый сугроб.
     Снег за моим окном шел на тысячу миль к северу, пять тысяч к  западу,
две тысячи к востоку, сотню миль к югу. Он падал везде и на все.  Падал  и
на две цепочки следов за городом: одна вела в город, другая терялась среди
могил.
     Я лежал в снежной постели. Я вспомнил лицо отца в тот  момент,  когда
он помахал мне, повернулся и ушел.
     Это было лицо самого молодого и счастливого человека из всех,  что  я
видел.
     Тут я уснул и перестал плакать.

0

8

Д. Келлер
ВОССТАНИЕ ПЕШЕХОДОВ
Перевод с англ. И. Невструева
Молодая мать медленно шла по шоссе, держа за руку маленького сына. Они представляли собой прекрасную пару пешеходов, хотя устали и были покрыты пылью после перехода, из Огайо в Арканзас, где собирались для последней битвы жалкие остатки побежденной расы. Много дней эти двое двигались по различным дорогам на запад, то и дело чудом избегая смерти. Но в тот день усталая, голодная и ослепленная заходящим солнцем женщина спала на ходу, и разбудил ее собственный крик, когда она поняла, что бегство уже невозможно. Она еще успела спасти своего сына, столкнув его в канаву, и умерла на месте, под колесами автомобиля, мчавшегося со скоростью шестидесяти миль в час.

Свернутый текст

Элегантную даму в "седане" разозлил внезапный толчок, и она довольно резко спросила через стекло у шофера:
- Что это было, Уильям?
- Мы только что переехали пешехода, госпожа.
- Всего-то? Во всяком случае, ты должен быть осторожнее.- Женщина повернулась к своей дочери.- Уильям только что переехал пешехода, и мы чуть подскочили.
Девочка с гордостью смотрела на свое новое платье. Сегодня ей исполнялось восемь лет, и она ехала с визитом к бабушке. Ее скрюченные, тронутые атрофией ножки ритмично раскачивались. Мать с гордостью подчеркивала, что малютка никогда не пыталась ходить. Однако она явно пыталась мыслить, потому что ее мучил какой-то вопрос. Наконец она обратилась к матери.
- Мама,- спросила она,- а пешеходы испытывают боль так же, как и мы?
- Конечно, нет, дорогая. Они не такие, как мы, некоторые даже утверждают, что они вообще не люди.
- А кто - обезьяны?
- Нет, они стоят выше обезьян, но значительно ниже автомобилистов.
Машина продолжала мчаться вперед.
А позади на шоссе остался застывший от ужаса маленький мальчик, рыдающий над окровавленным телом своей матери, которое с трудом сумел оттащить на обочину. Он оставался там до следующего утра, а затем оставил мать и медленно пошел к лесу. Он устал и был голоден и несчастен, но на вершине холма на минуту задержался и яростно потряс кулаком.
В тот день в душе его родилась глубокая ненависть.
Мир помешался на автомобилях. Дорожные полицейские раздраженно посматривали на медленно бредущих пешеходов, которые угрожали цивилизации, являлись шагом назад на пути прогресса, вызовом развитию науки. В человеческом теле признавался лишь разум.
Постепенно машины заменили работу мышц, как средства, ведущего к цели. Жизнь состояла из серии взрывов смеси бензина или спирта с воздухом или из разрежения пара в цилиндрах и турбинах, что давало человеку силу, которую можно использовать. Человечество добивалось своих целей благодаря механической энергии, создаваемой в больших количествах и передаваемой по проводам в виде электричества.
Небо служило самолетам, причем более высокие уровни предназначались для междугородних перелетов, а низшие для пригородного движения. Дороги - все из железобетона, в основном, односторонние, определяли допустимое количество машин, позволяющее избегать непрерывных столкновений. Некоторая часть людей с готовностью взмыла в небо, но подавляющее большинство из-за отсутствия достаточного числа воздушных коридоров была вынуждена остаться на земле.
По мере того как улучшались автомобили, человеческие ноги все более атрофировались. Наследники Форда, которым уже не хватало езды за пределами дома, придумали небольшой одноместный экипаж для использования в доме, а лестницы заменили изогнутыми дорожками. Люди начали жить в металлических коробках, покидая их только на ночь. Со временем, частью по необходимости, а частью по собственной воле, машину ввели в спорт и игры. Спроектировали специальные модели для игры в гольф; дети в парках, сидя в дрезинах, крутили колеса; девушки плавали в тропических водах Флориды, лежа в амфибиях. Человечество перестало пользоваться нижними конечностями.
Бездействие ног влекло за собой атрофию, атрофия вызвала постепенные отчетливые изменения в строении тела, а они в свою очередь повлияли на новую концепцию женской красоты. Все это произошло на протяжении веков.
Со сменой обычаев изменились законы. Теперь они защищали не все общество, а лишь автомобилистов. Дороги, прежде служившие всем, теперь предназначались только для машин. Поначалу хождение по шоссе было просто опасным, затем оно стало преступлением. Перемены эти также происходили постепенно. Сначала для машин отвели лишь некоторые дороги, потом пешеходам вообще запретили ими пользоваться, отняли у них право на вознаграждение при несчастном случае на шоссе, и наконец хождение по дорогам стало считаться преступлением.
Последним шагом стал закон, позволяющий убивать на шоссе всех пешеходов.
Никто не хотел ездить медленно - мир охватила мания скорости и перемещения с места на место. В выходные и праздники неисчислимые массы автомобилистов мчались "куда глаза глядят", только бы не проводить свободное время дома. Сельский пейзаж состоял сейчас из длинных потоков машин, мчавшихся со скоростью восьмидесяти миль в час между стенами реклам и останавливающихся порой на заправочной станции, перед баром или у куста, чтобы оборвать с него цветы. Воздух был насыщен выхлопными газами и наполнен хриплым воем всевозможных клаксонов. Никто ничего не видел, никто не хотел ничего видеть, мечтою каждого водителя стало ехать быстрее, чем автомобиль перед ним. На современном языке это называлось "спокойным отдыхом в деревне".
Пешеходов больше не было, точнее, почти не было. Даже в деревнях люди передвигались на колесах. Поля обрабатывали только машины. Местами, держась, как козы, неприступных скал, остались недобитые пешеходы, сохранившие желание пользоваться ногами.
Все эти люди происходили из бедноты. Поначалу закон не дискриминировал их. В каждом штате было по нескольку семей, которые никогда не переставали ходить самостоятельно. Автомобилисты смотрели на них сначала с удивлением, потом с ужасом. Никто не замечал огромной пропасти между двумя этими группами "хомо сапиенс", пока пешеходам не запретили пользоваться дорогами. Тут же во всех штатах вспыхнуло Восстание Пешеходов, и хотя после битвы под Банкер-Хилл прошли уже сотни лет, дух ее оставался вечно живым, а запрет на хождение по шоссе только усиливал желание его нарушить. Все больше пешеходов гибло от несчастных случаев, и семьи их мстили, стараясь, чтобы езда на автомобилях стала неприятной и опасной: гвозди, булавки, стекло, колючая проволока, стволы деревьев, крупные валуны стали обычным оружием. В горах Озарк какой-то отшельник, живущий в лесу, яростно бил стекла и дырявил покрышки точными выстрелами из карабина, другие просто ходили по дорогам и издевались над автомобилистами. Если бы шансы были равны, это могло бы привести к анархии, поскольку же они не были равны, пешеходы просто нарушали порядок. Классовое сознание достигло предела, когда сенатор Гласе из Нью-Йорка заявил на заседании Палаты:
- Раса, которая перестает развиваться, должна погибнуть. Веками человечество передвигалось на колесах, стремясь к состоянию механического совершенства. Пешеходы, пренебрегая своим правом на езду автомобилем, не только упрямо ходят пешком, но и осмеливаются требовать равных прав со стоящими неизмеримо выше автомобилистами. Терпение уже перестало быть добродетелью. Лучшее, что можно сделать для этих несчастных дегенератов - это начать процесс уничтожения. Только так можно остановить ширящиеся беспорядки в нашей спокойной и прекрасной стране. Мне не остается ничего иного, как внести на рассмотрение "Закон об уничтожении пешеходов". Как вам известно, он предусматривает немедленное уничтожение каждого пешехода, оказавшегося в пределах досягаемости полиции штата. По последней переписи населения их осталось около десяти тысяч, главным образом, в нескольких штатах Среднего Запада. С гордостью могу сообщить, что мой собственный избирательный округ, имевший до вчерашнего дня одного пешехода - девяностолетнего старца - отныне чист от них. Мне сообщили, что, к счастью, он вышел на дорогу, со старческим упорством, направляясь на могилу жены, и был тут же сбит. Однако, хотя в Нью-Йорке сейчас нет ни одного из этих жалких дегенератов, мы охотно поможем другим, менее удачливым штатам.
Положение было немедленно принято; при возражении сенаторов из Кентукки, Теннеси и Арканзаса. Для поощрения назначили премию за каждого убитого пешехода, а каждый округ, добившийся полного успеха, получал серебряную звезду. Каждый штат, в котором оставались одни автомобилисты, получал золотую звезду. Судьба пешеходов, как некогда судьба почтовых голубей, была предрешена.
Как и следовало ожидать, уничтожение не было ни немедленным, ни полным. Тут и там автомобилисты встречали неожиданный отпор. В результате прошел еще год, прежде чем идущий пешком мальчик поклялся отомстить машинам, несущим гибель человечеству.
Сто лет спустя, воскресным днем. Академию Естественных Наук в Филадельфии, как обычно, заполняли искатели развлечений, каждый из которых прибыл в собственном экипаже. Бесшумно, на резиновом ходу, передвигались они вдоль витрин, то и дело задерживаясь перед экспонатами, которые привлекли их внимание. Среди экскурсантов были отец с сыном, оба весьма заинтригованные: мальчик - незнакомым миром чудес, отец проницательными вопросами и наблюдениями сына. Наконец мальчик остановил свой экипаж перед одной из витрин.
- Что это, отец? Они похожи на нас, только имеют какую-то странную форму.
- Это, сын мой, семья пешеходов. Они жили давно, а я знаю о них, поскольку мне рассказывала моя мать. Эту семью подстрелили в горах Озарк, считается, что они были последними представителями своей расы.
- Жаль,- задумчиво сказал мальчик.- Если они жили, ты мог бы достать мне такого маленького, чтобы я с ним играл.
- Они мертвы,- ответил отец.- Все погибли. Он считал, что говорит правду, однако ошибался. Небольшая группа пешеходов уцелела, а их предводителем и мозгом был правнук того мальчика, который когда-то давно стоял на склоне с ненавистью в сердце.
Независимо от климатических условий, среды и различных врагов человек всегда ухитрялся выжить. В случае с пешеходами произошел элементарный естественный отбор: выжили сильнейшие. Только самые ловкие, умные и смелые сумели избежать систематической охоты. Хоть и немногочисленные, они все же выжили. Хоть и лишенные всех так называемых благ цивилизации - они существовали. Вынужденные защищать не только собственную жизнь, но и существование целой расы, они руководствовались ловкостью своих предков, живших в лесах. Они жили, охотились, любили друг друга, умирали, и два поколения мир ничего не знал о них. У них была своя политическая организация, свои законы и суд, вершивший справедливость на основании Блекстона и Конституции. Вождем всегда был кто-то из рода Миллеров - сначала выросший мальчик с ненавистью в сердце, потом его сын, воспитанный с детства в ненависти ко всему механическому, затем его внук - мудрый, хитрый и энергичный и, наконец, правнук, Авраам Миллер, тремя поколениями подготовленный к мести.
Авраам Миллер был наследным президентом Колонии Пешеходов, укрытой в горах Озарк. Граждане ее жили в изоляции, но не в неведении, их была горстка, но они приспособились к сложившейся обстановке. Среди первых беглецов оказалось несколько изобретателей и профессоров, а также один юрист. Они культивировали свои знания и передавали их дальше. Все вместе они возделывали землю, охотились, ловили рыбу, строили лаборатории. У них имелись даже машины, и время от времени, маскируя ноги, они отправлялись на разведку на территорию врага. Обучение некоторых детей с самого начала строилось в этом направлении. Имеются доказательства, что один из таких шпионов жил несколько лет в Сент Луисе.
Колонией управляла одна мысль, всех жителей влекла одна цель:дети с малых лет говорили о ней, школьники день за днем разговаривали об этом, молодежь шепталась о ней при свете луны, в лабораториях она была написана на всех стенах, старики собирали вокруг себя детвору и заставляли клясться, что они все свершат. Вся деятельность колонии подчинялась реализации лозунга:
- Мы вернемся!
Они упивались ненавистью. Их предков травили, как диких животных, убивали без жалости, как паразитов. Они хотели не столько мести, сколько свободы, права на свободную жизнь как хотят и где хотят. Три поколения колонии удавалось хранить свое существование в секрете. Год за годом они жили, работали и умирали с одной мыслью в сердце. Теперь пришло время реализации планов. А тем временем мир автомобилистов катился своим путем, материалистический, механический, самолюбивый - он дал удобства массам, но не сумел обеспечить счастья отдельным гражданам. Все жили в достатке, имели доходы, дома, продукты, одежду. Однако дома были из бетона, все одинаковые, отливаемые на конвейере. И мебель была из бетона, отливаемая вместе с домами. Одежда делалась из водоотталкивающей бумаги, одинакового фасона, менявшегося четыре раза в году. Продукты продавались кубиками, каждый из которых содержал все необходимое для жизни, на каждом написано количество. Веками изобретатели что-то придумывали, и наконец жизнь стала однообразной, а работа свелась к нажатию кнопок. Однако мир автомобилистов оставлял желать много лучшего, поскольку никто не пользовался мускулами. Разумеется, летом люди потели, но уже несколько поколений никто не вспотел от усилия. Такие слова, как "труд", "работа" помечались в словарях как устаревшие.
И все же люди не были счастливы, поскольку создание автомобиля, который мог бы ехать по обычному шоссе быстрее ста пятидесяти миль в час, оказалось технически невозможно. Автомобилисты не могли передвигаться так быстро, как хотели. Им не удалось уничтожить расстояния и обмануть время.
Кроме того, все они были отравлены. Воздух был насыщен выхлопными газами двигателей, сжигавших миллионы галлонов бензина и других жидкостей, несмотря на то, что множество машин электрифицировали. Однако важнейшей причиной отравлений являлось сокращение выделения токсичных субстанций через кожу и почти полное отсутствие физической работы. Автомобилисты перестали работать в архаическом значении этого слова, а перестав работать - перестали потеть. Несколько часов в день, проведенных на фабрике или за столом, хватало, чтобы заработать на жизнь. Поскольку они никогда не уставали, им требовалось меньше часов сна. Оставшиеся часы они проводили в машинах, разъезжая, куда глаза глядят. Все равно куда, лишь бы быстро. Дети с малых лет воспитывались в машинах, проводя в них практически всю жизнь. Родной дом перестал существовать - его заменил автомобиль.
Автомобилисты ехали вперед, не всегда зная, зачем, а пешеходы знали цель, к которой стремились.
Общество было, в сущности, социалистическим, то есть все классы жили в достатке. Преступный мир исчез уже несколько поколений назад, когда была принята теория Брайнта, что достаточно выделить и стерилизовать два процента потенциальных преступников и проблема перестанет существовать в течение одного поколения. Когда Брайнт впервые опубликовал свой тезис, последовало несколько критических откликов, но претворение его в жизнь встретило всеобщее одобрение - не считая тех, кого это непосредственно касалось.
Однако даже это внешне идеальное общество не было свободно от недостатков. Хотя все имели средства, необходимые для жизни, это не значило, что все жили с одинаковым достатком. Другими словами, мир по-прежнему делился на бедных и богатых, а богатые попрежнему составляли большинство в правительствах и принимали законы.
Наиболее замкнутой, аристократической и влиятельной семьей среди них была семья Хейслеров. Их имение в Гудзоне окружала тридцатимильная железная ограда высотой в двенадцать футов. Немногие удостоились чести быть приглашенными в каменный дворец, окруженный лесом из сосен, буков и елей. Хейслеры были настолько могущественны, что никто из них никогда не занимал никакой должности. Они выбирали президентов, но не стремились иметь их в своей семье. Враги утверждали, что они обязаны всем счастливым бракам с Фордами и Рокфеллерами, но несомненно, то была лишь сплетня, рожденная завистью. Хейслеры владели банками и недвижимостью, фабриками и административными зданиями. Известно было, что Президент Соединенных Штатов и Высший Суд у них в кармане. Однако имелось кое-что, о чем редко говорили и писали в газетах: единственная наследница главной ветви семьи умела ходить.
Уильям Генри Хейслер был необычным миллионером. Когда ему сообщили, что его жена родила дочь, он поклялся богом (хотя не знал, что это такое), что будет проводить со своим ребенком не менее часа ежедневно.
Первые несколько месяцев в девочке не замечали ничего ненормального, хотя сиделки обратили внимание, что у нее некрасивые ноги. Отец решил, что, вероятно, у всех младенцев ноги некрасивые.
Когда ей исполнился год, она попыталась встать и сделать первый шаг. Это тоже еще не вызвало беспокойства, поскольку педиатры в один голос утверждали, что все дети пытаются несколько месяцев пользоваться ногами - это просто дурная привычка, вроде сосания пальца, от которой легко отучить. Они дали сиделкам обычные в таких случаях указания, которые несомненно были бы претворены в жизнь, если бы отец решительно не заявил:
- У каждого ребенка есть своя индивидуальность. Оставьте ее в покое, и посмотрим, что из нее вырастет.- А чтобы обеспечить послушание, выделил одного из своих секретарей для постоянного надзора, обязав представлять ежедневно письменные доклады.
Девочка росла. Пришло время, когда детское прозвище "малютка" сменилось полным именем "Маргарет". По мере того, как она росла, росли и ее ноги, а чем больше она ходила, тем сильнее они становились. Никто и ни в чем не помогал ей, поскольку никто из взрослых никогда не ходил и даже не видел никого, кто ходит. Девочка не только ходила на ногах, но и по-детски протестовала против механических перевозок, визжа как безумная, когда ее пытались посадить в машину.
Когда было уже слишком поздно, ее отец начал советоваться с любым, кто мог бы сказать что-то о создавшемся положении и подсказать из него выход. Хейслер желал, чтобы его ребенок имел собственную индивидуальность, но не хотел, чтобы он был отщепенцем. Поэтому он приглашал на консультации нейрологов, хирургов, воспитателей, психологов, специалистов в области детской психики - и ничего не добился. Все соглашались, что это случай атавизма, и предлагали в качестве лекарства тысячи решений - от психоанализа до грубого лишения свободы передвижений и бандажа на нижние конечности девочки. Наконец разозленный Хейслер заплатил им за труды и за молчание, рявкнул; "Чтоб вас черти взяли!" - и отослал обратно. Он не знал, кто такие черти, но выражение это доставило ему облегчение.
Все тут же разъехались, за исключением одного старичка, который наряду с прочими занятиями увлеченно изучал генеалогию. Вместе с хозяином они образовали интересную пару, сидя лицом к лицу в своих миниэкипажах: один был мужчиной в расцвете сил, энергичным, крепко сложенным (не считая усохших ног), прирожденным лидером, а другой - старым, седовласым, высохшим мечтателем. В комнате остались только они, не считая ребенка, который беззаботно играл в солнечной оконной нише.
- Я, кажется, сказал, чтобы вы шли к чертям,- буркнул магнат.
- Но как? - последовал логичный ответ.- Остальные ведь тоже вас не послушались и просто уехали из вашего дома. Скажите мне, где находится ад и те черти, к которым вы нас послали? Наши подводные лодки изучили морское дно до глубины в пять миль. Наши самолеты достигают звезд. Гора Эверест покорена. Я читал различные дневники путешественников, но нигде не встретил описания ада. Несколько веков назад теологи утверждали, что это место, куда отправляются после смерти грешники, но с тех пор как мы стерилизовали два процента Брайанта, грешников не осталось. Несмотря на ваши миллионы и неограниченную власть, вы сами находитесь ближе к аду, глядя на своего ненормального ребенка.
- Но, профессор, умственно она развита превосходно,запротестовал Хейслер.- Ей семь лет, а результаты тестов Винет-Саймона на уровне десятилетнего. Если бы она перестала ходить! Конечно, я горжусь ею, но хотел бы, чтобы она была, как другие дети. Кто захочет жениться на ней? Это же просто неприлично. Вы только взгляните, что она вытворяет!
- Невероятно! - воскликнул старик.- Я читал об этом в книге трехсотлетней давности. Когда-то множество детей делали то же самое.
- Но что это такое?
- Это называлось "кувыркаться".
- А что это значит? Почему она так себя ведет? - Хейслер вытер пот со лба.- Над нами будут смеяться, если сообщение об этом попадет в газеты.
- Вы достаточно сильны, чтобы этому помешать... Кстати, скажите, вы изучали историю своей семьи? Знаете, чья кровь течет в ее жилах?
- Нет. Я никогда этим не интересовался. Разумеется, я принадлежу к Сыновьям Американской Революции, и тому подобное. Мне просто принесли нужные документы, и я расписался в нужном месте. Но я никогда их не читал, хотя хорошо заплатил за публикацию книги об этом.
- Значит, ваш предок был революционером? Где эта книга? Хейслер вызвал секретаря, который въехал, выслушал распоряжение и вскоре вернулся с историей семьи Хейслеров. Старик торопливо открыл ее. В комнате царила тишина, нарушаемая только голосом девочки, игравшей с плюшевым медведем. Потом вдруг старик рассмеялся.
- Теперь все понятно. Вашего предка, принимавшего участие в Революции, звали Миллер, Авраам Миллер из города Гамильтон. Его мать похитили и убили индейцы. Он был родом из весьма уважаемой линии пешеходов; впрочем, в то время все ходили пешком. Миллеры и Хейслеры породнились через супружество, и произошло это лет сто назад. Ваш прадед имел сестру, которая вышла за Миллера. О ней идет речь на странице триста тридцатой, вот послушайте.
"Маргарет Хейслер была единственной сестрой Уильяма Хейслера. Независимая и слегка со странностями, она совершила безумный поступок, выйдя замуж за фермера по фамилии Авраам Миллер, принадлежащего к наиболее известным предводителям движения пешеходов в Пенсильвании. После его смерти вдова с единственным сыном, восьмилетним мальчиком, исчезли, несомненно, погибнув во время всеобщего уничтожения пешеходов. В письме, написанном брату ее до замужества, она хвалилась, что никогда не садилась в автомобиль и никогда не сядет, что Бог дал ей ноги, чтобы ими пользоваться, и что ей посчастливилось встретить мужчину, тоже имеющего ноги и желающего на них ходить, как повелел Господь".
- Вот вам и секрет вашей дочери. В ней возродилась сестра вашего прадеда. Сто лет назад эта женщина предпочла умереть, нежели поддаться моде. Вы сами говорили, что малышка едва не задохнулась от плача, когда ее пытались посадить в машину - это явно наследственная черта. Желая сломать это силой, можно убить ребенка. Остается просто оставить ее в покое. Делайте, что Хотите - это ваша дочь. У нее такая же сильная воля, как у вас, и, вероятно, ничего изменить не удастся. Пусть пользуется ногами. Вероятно, она будет лазить по деревьям, бегать, плавать, прогуливаться.
- Вот, значит, как,- вздохнул Хейслер.- Это означает конец нашей семьи. Никто не захочет жениться на обезьяне, будь она даже сверхразумна. Вы действительно думаете, что однажды она залезет на дерево? Думаю, вы правы, и если существует ад, он станет моим уделом.
- Но ведь она счастлива!
- Да, если мерой счастья служит смех. Но разве все не изменится, когда она подрастет? Она будет не такой, как все. Где она найдет себе друзей? Конечно, в ее случае не применят закона об уничтожении, мое положение этого не допустит. Я мог бы даже приказать отменить его. Но она будет одинока, очень одинока!
- Научившись читать, она забудет об одиночестве. Оба посмотрели на девочку.
- А что она делает сейчас? - допытывался Хейслер.- Похоже, вы знаете об этом больше, чем все, с кем я разговаривал прежде.
- Прыгает! Разве это не удивительно? Никогда не видела никого прыгающего, и все-таки делает это! Я тоже никогда не видел прыгающих детей, но знаю, как это называется. На иллюстрациях Кэт Гринвей были прыгающие дети.
- Да будут прокляты Миллеры! - проворчал Хейслер. После этого разговора Хейслер взял старика к себе. Единственной его обязанностью было изучение привычек детей пешеходов, чтобы определить, как они играли и для чего использовали ноги. Потом он должен был передавать это девочке.
Он же ведал и всеми вопросами ее духовного развития. С этого времени случайный зритель мог видеть из окна самолета, как сидящий на траве старик показывает золотоволосой девочке рисунки из очень старых книг и оба разговаривают о них. А потом ребенок делал такое, чего уже сто лет не делал никто: она играла мячом и скакалкой, танцевала народные танцы или прыгала через бамбуковую' палку, закрепленную на двух вертикальных. Целые часы они проводили, читая, и каждый раз старик начинал со слов:
- Так было в прежние времена.
Время от времени устраивались приемы для других богатых девочек, живших по соседству. Они были вежливы - как и Маргарет - но Приемы не удавались. Девочки, передвигавшиеся только в своих миниавтомобилях, смотрели на хозяйку с интересом и презрением. У них не было ничего общего с этим странным ходячим ребенком, и после их отъезда Маргарет заливалась слезами.
- Почему я не такая, как другие девочки? - допытывалась она у отца.- Неужели так будет всегда? Другие смеются надо мной, потому что я хожу на ногах.
Хейслер был хорошим отцом, он выполнял свое обещание проводить с девочкой каждый день по часу и передавал ей свои знания и интеллект так же старательно, как занимался делами фирмы в часы работы. Часто он разговаривал с Маргарет как с человеком взрослым и зрелым.
- У тебя есть свое собственное лицо,- объяснял он.- То, что ты отличаешься от других, не значит, что ты хуже их. Возможно, у обеих сторон имеются свои достоинства... Во всяком случае, стороны следуют своим естественным склонностям. У тебя другие привычки и иное строение тела, нежели у остальных, но возможно, именно ты более нормальна. Профессор показывал нам снимки наших предков, и у всех были ноги, как у тебя. Откуда нам знать, стал человек лучше, или дегенерировал? Иногда, глядя, как ты бегаешь и прыгаешь, я завидую тебе. Все мы привязаны к земле, зависим от наших машин во всем, что делаем, а ты можешь идти, куда захочешь. Единственное, что нужно тебе для жизни - это пища и сон.
В каком-то смысле ты превосходишь нас. Но с другой стороны, профессор говорит, что ты можешь пройти максимум четыре мили в час, тогда как я могу проехать более ста.
- Но зачем ехать так быстро, если я никуда не спешу?
- Это-то и удивительно. Почему ты никуда не спешишь? Мне кажется, что не только твое тело, но и разум старомодны, как будто взяты из прошлого. Я стараюсь проводить с тобой в доме или в саду, по крайней мере, час в день, но в остальное время меня постоянно что-то подгоняет. Ты делаешь удивительнейшие вещи, например, обзавелась луком и стрелами. Я купил тебе лучшее огнестрельное оружие, а ты никогда им не пользуешься, зато добыла в каком-то музее лук и в конце концов подстрелила утку, после чего -как рассказал мне профессор развела огонь, поджарила ее и съела. Даже ему дала попробовать.
- Но это было очень хорошо, папа, гораздо лучше, чем синтетическая пища. Даже профессор сказал, что после такого сочного куска мяса почувствовал себя моложе.
Хейслер рассмеялся.
- Ты просто дикарка, настоящая дикарка.
- Но я умею читать и писать!
- Верно. Ну, теперь беги поиграй. Хотелось бы мне найти тебе другого дикаря для компании, но что делать, все они вымерли.
- Ты уверен?
- Пожалуй, да. Честно говоря, последние пять лет мои агенты прочесывали мир в поисках колонии пешеходов. Несколько экземпляров сохранилось в Сибири и на Татарском Плато, но они отвратительны. Я бы предпочел увидеть тебя среди обезьян.
- Иногда я мечтаю о каком-нибудь друге, папа,- несмело прошептала девочка.- Чтобы он мог делать все то, что умею я. Может ли исполниться эта мечта?
Хейслер улыбнулся.
- Я верю, что она исполнится. А теперь мне нужно спешить в Нью-Йорк. Что тебе привезти?
- Привези мне кого-нибудь, умеющего делать свечи.
- Свечи? А что это такое?
Она побежала, принесла одну из своих старых книг и прочла ему абзац. Книга называлась "Благородный пират", и ее герой имел обыкновение читать в постели при свете свечи.
- Понимаю,-сказал под Конец чтения Хейслер.-Теперь я вспомнил, что когда-то такое было в католических соборах. Значит, ты хочешь их делать? Поговори с профессором и закажи, что требуется. Гмм... что ж, они могут пригодиться ночью, если погаснет свет, но такого никогда не бывает.
- Я не хочу жить при электрическом свете, хочу иметь свечи и спички, чтобы их зажигать.
- Спички?
- Ну, папа! В некоторых делах ты полный невежда. Я знаю массу слов, которых ты не'знаешь, хотя и такой богатый.
- Согласен. Хорошо, я постараюсь узнать, как делают эти твои свечи. Прислать тебе пару уток?
- Нет, нет. Гораздо забавнее их подстрелить.
- Ты настоящий маленький варвар.
- А ты - невежда.
Прошли годы. В свой семнадцатый день рождения Маргарет Хейслер была девушкой высокой, загорелой, сильной, ловкой, умеющей бегать, прыгать, точно стрелять из лука; она ела настоящее мясо, читала при свечах, ткала ковры и любила природу. Время она проводила в обществе старых мужчин и лишь иногда встречалась с дамами, жившими по соседству. Любовь к отцу она перенесла и на старого профессора, научившего ее всему, чему смог, и ставшего с годами немощным и слабым.
В конце концов ей захотелось путешествовать. Она хотела увидеть Нью-Йорк, его двадцать миллионов автомобилистов, стоэтажные административные здания, заводы без дыма и стандартные дома. Однако такое путешествие было довольно затруднительно, и отец девушки прекрасно понимал это. Ходить по дорогам ей было нельзя, а весь Нью-Йорк представлял собой лишь мостовую и дома - из-за отсутствия пешеходов тротуары не требовались. Кроме того, даже богатство Хейслера не могло бы ослабить замешательства, обязательно возникшего бы из-за присутствия в крупном городе такой диковины, как девушка, ходящая на своих ногах. Хейслер был могуществен, но боялся последствий такой экскурсии. Более того, до сих пор ее деформация была известна лишь нескольким людям, но если бы она появилась в Нью-Йорке, газеты сообщили бы об этом всему миру.
В центре Нью-Йорка стояло несколько стоэтажных зданий. Лестниц в них не было, а для аварийного выхода, на случай, если откажут лифты, сделали спиральные спуски для автомобилистов. Впрочем, такого никогда не случалось, и мало кто из жителей вообще знал об их существовании. По ночам ими пользовались уборщицы, поднимавшиеся на верхние'этажи. Чем выше этаж, тем чище был воздух и тем самым дороже плата. Б самом низу и на улицах на каждом шагу стояли озонаторы, очищавшие воздух и делавшие возможным передвижение без противогазов. Зато на высших этажах дул живительный ветерок с Атлантики, не было мух и москитов, в нишах гнездились голуби, а на самой высокой крыше год за годом вила гнездо пара американских орлов, как бы насмехаясь над механическими экипажами, бегавшими в тысяче футов под ними.
В самом новом здании Нью-Йорка, на высшем его этаже, открылась новая контора, на дверях которой висела обычная позолоченная табличка: "Электрическая Компания Нью-Йорка". Декораторы оставили без изменений небольшие, отгороженные друг от друга рабочие места, улучшив только самый большой кабинет, что в результате дало обычное, стандартное конторское помещение. За беззвучную машинку посадили стенографистку, которая в случае надобности отвечала на телефонные звонки.
Однажды июльским вечером в это просторное помещение пригласили двенадцать промышленных магнатов. Каждый из них прибыл, уверенный, что будет единственным гостем, поэтому встреча началась в атмосфере удивления и подозрений. Трое из присут ствующих давно и втайне друг от друга пытались выбить Хейслера из седла и сбросить его с финансового трона. Сам Хейслер тоже был там, внешне спокойный, но в душе кипевший гневом на конкурентов. Стенографистка разместила их всех вокруг большого стола. Гости остались в своих миниавтомобилях, поскольку стульями уже не пользовались. С Хейслером поздоровались все, но никто не заговорил с ним.
Внутреннее убранство, мебель, стенографистка - все являлосьобычным для промышленной конторы, и лишь один предмет вызвал всеобщее удивление. У самого конца стола стояло кресло. Никто из собравшихся вокруг стола мужчин никогда не сидел в кресле, а если даже видели их, то лишь в Музее Метрополитен. Миниавтомобили заменили стулья подобно тому, как машины заменили людям ноги.
Колокола на башне пробили два, и все собравшиеся взглянули на часы. Один из мужчин нахмурился - его часы отставали. Минуту спустя хмурились уже все. Встречу назначили на два, а время этих людей было весьма ценным.
Наконец дверь открылась и появился хозяин - на собственных ногах. Уже само это удивило их, но еще больше поражал рост и сложение мужчины. Все вместе было невероятно, странно и необъяснимо.
Мужчина подошел к столу и сел... в кресло. Сейчас он выглядел не выше остальных, но был моложе, и лицо его загорело, резко контрастируя с мертвенной бледностью остальных. Очень серьезно он заговорил, четко и ясно, почти механически:
- Благодарю за оказанную мне честь и принятие моего приглашения. Прошу простить, что не предупредил никого о приглашении других особ, но тогда кое-кто из вас не явился бы, а чтобы наша встреча имела смысл, требовалось присутствие всех.
Название "Электрическая Компания Нью-Йорка" служит всего лишь ширмой, на самом деле никакой компании нет. Я представляю расу пешеходов. Собственно, я их президент, и меня зовут Авраам Миллер. Четыре поколения назад, как вы, конечно, помните. Конгресс издал "Закон об уничтожении пешеходов". В связи с этим, тех, кто продолжал ходить пешком, преследовали, как диких животных, и убивали без жалости. Мой прадед, Авраам Миллер, погиб в Пенсильвании, а его жену переехали на шоссе в Огайо, когда она шла, чтобы присоединиться к другим пешеходам в горах Озарк. Все произошло без войн и конфликтов: в то время в Соединенных Штатах жило всего десять, тысяч пешеходов. Через несколько лет не осталось никого - по крайней мере, так считали ваши предки. И все же раса пешеходов выжила. Борьба тех первых лет отражена в наших записях и передается из поколения в поколение. Мы основали колонию и жили в ее пределах, хотя, казалось, исчезли с лица Земли.
Так проходил год за годом, и теперь наша Республика насчитывает двести человек. Мы никогда не были невеждами и всегда работали ради одной цели: возвращения в мир. Уже сто лет наш девиз звучит: "Мы вернемся".
Я приехал в Нью-Йорк и созвал вас на конференцию. Вы были выбраны из-за своего влияния,, состояния и возможностей, но важное значение имел и другой фактор: все вы потомки сенаторов, голосовавших за "Закон об уничтожении пешеходов". Значение этого факта очевидно - вы можете исправить вред, причиненный группе американских граждан. Позволите ли вы нам вернуться? Мы хотим вернуться как пешеходы и иметь право передвигаться, не опасаясь за свою жизнь. Мы умеем водить машины и самолеты, но не хотим ими пользоваться. Мы хотим ходить и, если захочется, выйти на мостовую, ничего не боясь. У нас нет ненависти к вам, только сочувствие. Мы не собираемся обострять наши отношения, а хотим - лишь сотрудничать с вами.
Мы верим в работу мышц. Наша молодежь, независимо от направления обучения, занимается физическим трудом. Нам знакомы машины, но мы предпочитаем не пользоваться ими, принимая помощь только от домашних животных, лошадей и волов. В нескольких местах мы используем энергию воды для привода мельниц и лесопилок. Ради своего удовольствия мы охотимся, ловим рыбу, играем в теннис, плаваем в горном озере, заботясь о чистоте тела не меньше, чем о чистоте разума. Наши юноши женятся в возрасте двадцати одного года, девушки выходят замуж в восемнадцать. Порой рождаются ненормальные - дегенерированные дети; не буду скрывать, что такие дети исчезают. Мы едим мясо и овощи, рыбу и взращенные нами злаки. Пришло время, и наша разросшаяся колония уже не вмещается в долину, и мы должны вернуться в мир. Нам нужна лишь гарантия безопасности. Сейчас я оставлю вас одних на пятнадцать минут, а потом вернусь за ответом. Если возникнут какие-то вопросы или сомнения, я охотно отвечу на них.
И он вышел из комнаты. Один из мужчин подъехал к телефону и увидел, что провод перерезан, другой толкнул дверь она была заперта. Стенографистка куда-то исчезла. Последовал быстрый обмен мнениями, характеризуемый раздражением и отсутствием логики. Только один из мужчин хранил молчание. Хейслер сидел так неподвижно, что сигара, зажатая между пальцами, погасла.
Когда Миллер вернулся, его засыпали десятками вопросов.
В конце концов кто-то выругался, и воцарилась тишина.
- Ну так что? - спросил Миллер.
- Дайте нам немного времени... неделю, чтобы мы могли подумать... посоветоваться...
- Нет,- отрезал Хейслер.- Дадим ответ сразу.
- Конечно, вам нужен быстрый ответ,- заметил один из заядлых его противников.- Из-за того, о чем молчат газеты.
- Ты мне за это заплатишь! - рявкнул Хейслер.- Только мерзавец мог сказать такое!
- Черт побери, Хейслер, не думай, что я тебя боюсь!
Миллер ударил кулаком по столу.
- Каков ваш ответ?
Один из мужчин поднял руку, требуя слова.
- Мы все знаем историю пешеходов: два общества, представители которых здесь находятся, не могут жить вместе. Нас двести миллионов, их всего двести. Мое мнение таково: пусть остаются в своей долине. Если этот человек их предводитель, легко представить, каковы остальные: невежды и анархисты. Неизвестно, чего еще они потребуют, если их послушать. Думаю, нужно приказать арестовать этого человека, он представляет угрозу обществу.
Это сломало лед сдержанности. Все заговорили наперебой, а когда кончили, стало ясно, что кроме Хейслера все настроены враждебно и безжалостно.
Миллер обратился прямо к нему:
- А ваше мнение?
- Я оставлю его при себе. Эти господа знают, почему. Вы их слушали, они поют в унисон, и то, что я скажу, ничего не изменит. Да, честно говоря, мне все равно.
Миллер повернулся в кресле и посмотрел в окно на город. Посвоему это был красивый город, если вам нравились такие пейзажи. На улицах и в домах кишели двадцать миллионов автомобилистов, проводящих жизнь на колесах. Вряд ли хоть один из миллиона желал вырваться из оков; дороги, соединявшие метрополию с другими городами, исполняли роль артерий, заполненных плазмой грузовиков и кровяными тельцами автомобилистов. Миллер боялся города, но сочувствовал живущим в нем безногим пигмеям.
Вновь повернувшись к столу, он попросил тишины.
- Я пытался решить вопрос мирным путем. Мы не хотим больше кровопролития и борьбы на жизнь и смерть. Вы, господа, представляющие общественное мнение, только что доказали, что раса пешеходов не может рассчитывать на милость властей. Вам, как и мне, известно, что этой страной правит не общество, ею правите вы. Именно вы выбираете сенаторов и президента, по щелчку вашего бича они танцуют, как вам угодно. Потому я и встретился сразу с вами, вместо того, чтобы взывать к правительству. Впрочем, я предвидел, чем это кончится, и приготовил коротенький документ. В нем всего одна фраза: "Раса пешеходов не может сюда вернуться". Прошу вас подписать этот документ, и тогда я объясню, что мы собираемся сделать.
- А почему мы должны это подписывать? - спросил мужчина, сидевший справа от Миллера.- Я предлагаю вот что! - Он смял бумагу в комок и бросил его на стол - это вызвало общее одобрение. Только Хейслер сидел молча. Миллер смотрел в окно, пока не стало тихо. Потом заговорил снова:
- В своей колонии мы разработали использование нового закона электродинамики. Его применение нейтрализует атомную энергию, делающую возможной любое движение, кроме движения мышц. Ее действие мы изучали на малых машинах и в ограниченном пространстве, так что точно знаем, к чему это ведет. Причем однажды уничтожив энергию, восстановить ее уже невозможно. В эту минуту наши электрики ждут моего сигнала, переданного по радио. Точнее, они слушали весь наш разговор, и теперь я дам им знак повернуть выключатель. Знаком служит наш девиз: "Мы вернемся".
- И это был тот сигнал? - насмешливо спросил один из мужчин.- И что же произошло?
- Ничего особенного,- ответил Хейслер.- Во всяком случае, я не вижу разницы. Что должно было случиться, мистер Миллер?
- Ничего особенного,- сказал Миллер,- не считая гибели всего человечества, кроме расы пешеходов. Мы пытались представить что произойдет, когда наши электрики повернут выключатель, и новый закон начнет действовать, но даже наши социологи не смогли ответить, каков будет результат. Мы не знаем, выживете вы или вымрете, не знаем, уцелеет ли кто-нибудь из вас. Наверняка можно сказать, что жители городов умрут быстрее в своих искусственных ульях, а некоторые сельские жители могут уцелеть.
- Минуточку! - крикнул один из мультимиллионеров.- Я вовсе не чувствую себя хуже. Вы просто лжец! Я немедленно уезжаю отсюда и сообщу в полицию. Откройте эту проклятую дверь и выпустите нас!
Миллер открыл дверь.
Мужчины нажали на стартеры и взялись за рычаги управления, однако ни одна из машин даже не дрогнула. Охваченные ужасом, они пытались выбраться из конторы, но их экипажи были мертвы. Один из промышленников с истерическим ругательством направил на Миллера револьвер и нажал на спуск. Раздался щелчок - и ничего больше.
Миллер вынул часы.
- Сайчас четырнадцать двадцать. Автомобилисты начинают умирать, еще не зная об этом. Когда они это поймут, начнется паника. Мы не сможем им помочь. Нас всего двести человек, и мы не можем кормить и ухаживать за сотнями миллионов калек. К счастью, здесь есть спиральный спуск, а ваши машины снабжены тормозами. Если вы будете управлять своими машинами, я поочередно отвезу вас туда. Вполне понятно, что вы не хотите здесь остаться, но не менее понятно и то, что лифты не действуют. Я позову стенографистку, чтобы она помогла мне. Вы, наверное, уже поняли, что это представитель расы пешеходов, с детства обучавшийся умению изображать женщину. Это один из наших лучших агентов. А сейчас прощайте. Сто лет назад вы сознательно и по своей воле пытались нас уничтожить, но нам удалось выжить. Мы не хотим вас уничтожать, но будущее ваше покрыто мраком.
Он подошел к одной из машин и начал толкать ее к двери. Стенограф, одетый уже как мужчина расы пешеходов, взялся за другую машину. Вскоре остался только Хейслер, поднявший руку жестом протеста.
- Не могли бы вы подвезти меня к окну?
Миллер выполнил его просьбу, и автомобилист с интересом выглянул.
- Я не вижу в небе ни одного самолета, а их должны быть сотни.
- Они упали на землю, ведь тяга исчезла.
- Значит, все остановилось?
- Почти все. Существует только сила мышц, а также сила, создаваемая изгибом дерева, как в случае лука и стрел, и сила металлической спирали, как в случае пружины в часах. Обратите внимание, ваши часы по-прежнему ходят. Разумеется, домашние животные создают собственную силу, являющуюся силой мышц. В нашей долине есть мельницы и лесопилки, приводимые в движение водой, и я не вижу причин для их остановки, но все прочие формы энергии уничтожены. Вы можете это представить? Нет электричества, паровых машин, никаких взрывов. Все машины мертвы.
Хейслер вынул носовой платок, медленно вытер пот с лица и сказал:
- Я слышу шум внизу, он доходит до окна, как далекий прибой, разбивающийся о песчаный берег. Других: звуков нет, только этот шум. Это похоже на жужжание пчел, покинувших старый улей и летящих с маткой внутри роя в поисках нового убежища. Еще он похож на шум далекого водопада. Что это значит? Вообще-то, я догадываюсь, но боюсь сказать это вслух.
- Это значит,- отчетил Миллер,- что повсюду внизу и вокруг нас двадцать миллионов людей начинают умирать в своих конторах, домах и магазинах; в подземных переездах, лифтах и поездах; в метро и на паромах, на улицах и в ресторанах двадцать миллионов людей вдруг поняли, что не могут двигаться. Никто не в силах им помочь. Некоторые вышли из машин и пытаются ползти на руках, таща атрофированные ноги. Они взывают о помощи, но еще не отдают себе отчета в размерах трагедии. К утру они превратятся в диких животных. Через несколько дней кончатся вода и пища. Надеюсь, они вымрут быстро, прежде чем начнут пожирать друг друга. Целый народ умрет, и никто не будет об этом знать, поскольку не будет газет, телефонов и телеграфа. Я буду поддерживать связь со своими людьми с помощью почтовых голубей. Пройдут месяцы, прежде чем мы снова будем вместе. Звук, который вы слышите это стон отчаявшейся души.
Хейслер конвульсивно схватил Миллера за руку.
- Но раз вы это сделали, значит, можете и повернуть все вспять?
- Нет. Мы сделали это с помощью электричества, а его больше нет. Наверняка, и наши машины остановились.
- Значит, мы все умрем?.
- Думаю, да. А может, ваши ученые сумеют найти выход из этой ситуации. Мы сто лет назад нашли его и выжили. Ваша раса пыталась уничтожить нас с помощью всех доступных вам средств, но мы выжили. Может, и вы выживете, откуда мне знать? Мы хотели с вами договориться, прося только равноправия. Вы сами видели, как реагировали эти люди и что они об этом думали. Появись у них возможность, они тут же сравняли бы с землей нашу колонию, так что мы действовали в порядке самообороны.
Хейслер попытался раскурить сигару, но электрическая зажигалка не действовала.
- Значит, вас зовут Авраам Миллер? Кажется, у нас был общий предок. Я нашел это в книге.
- Я знаю. Ваш прадед и моя прабабка были братом и сестрой.
- Именно так говорил профессор, но тогда я еще не знал о вашем существовании. Теперь я хотел бы поговорить с вами о моей дочери.
Мужчины начали долгий разговор. Снизу доносился все тот же шум, неутихающий, непрерывный, полный звуков, незнакомых нынешнему поколению. Но с такого расстояния - от земли до сотого этажа - все сливалось в один звук. Хоть и состоявший из миллиона разных, он сливался в одно целое. Миллер принялся ходить взад вперед по комнате.
- Я всегда считал себя человеком со стальными нервами. Вся моя жизнь прошла в подготовке этого момента. Мы имели право так поступить, и даже забытый Бог на нашей стороне. Я по-прежнему не вижу иного выхода, но не могу этого вынести, Хейслер, это вызывает у меня тошноту. Еще мальчиком я нашел в дверях овина мышь, почти перерезанную пополам, а когда хотел ей помочь, она укусила меня за палец, и мне пришлось свернуть ей шею. Понимаете? Я должен был это сделать, но, хотя был прав, мне стало плохо и вырвало на пол. Нечто подобное происходит там, внизу. Двадцать миллионов деформированных, тел вокруг нас начинают умирать. Они могли стать такими, как мужчины и женщины нашей колонии, но их охватила мания, использования механических устройств всевозможного вида. Если бы я попытался им помочь, если бы спустился сейчас на улицу, они убили бы меня. Я не сумел бы от них отбиться, не смог бы достаточно быстро убить их. Мы имели право, имели все и основания, но когда я думаю об этом, мне становится плохо.
- Я воспринимаю это иначе,-сказал Хейслер,-потому что привык уничтожать противников. Иначе они уничтожили бы меня. Я смотрю на все это, как на великолепный эксперимент. Долгие годы я думал о нашей цивилизации... из-за своей дочери. Я потерял интерес к миру, потерял свой бойцовский дух. Мне безразлично то, что произойдет, но я с удовольствием схватил бы мерзавца, съезжающего сейчас по спирали, и свернул ему шею. Я не хочу, чтобы он умер с голоду.
- Нет. Оставайтесь здесь. Я предлагаю вам описать всю эту историю. Нам нужно точное свидетельство, оправдывающее нашу акцию. Оставайтесь здесь и работайте с моим стенографистом, а я пойду за вашей дочерью. Мы не можем позволить, чтобы пострадал кто-то из нашей расы. Вас мы тоже возьмем с собой. С соответствующим устройством вы можете научиться ездить верхом.
- Вы хотите, чтобы я жил?
- Да, но не только для себя. Есть много других причин. Следующие двадцать лет вы можете учить нашу молодежь, можете рассказывать им, что произошло, когда мир перестал работать и потеть, когда люди сознательно поменяли дом на автомобиль, а труд и зной на машины. Вы можете рассказать им это, и они вам поверят.
- Чудесно! - воскликнул Хейслер.- Я выбирал президентов, а теперь стану безногим экспонатом в новом мире.
- Вы будете знамениты - как последний живущий автомобилист.
- Начнем,- заторопился Хейслер.- Зовите стенографиста!
Стенографист прибыл в Нью-Йорк за месяц до встречи Миллера с представителями автомобилистов. Все это время, благодаря долгому обучению искусству мимикрии, ему с легкостью удалось обманывать каждого, с кем он встречался. В своем миниэкипаже, одетый как стенографистка, надушенный и накрашенный, с кольцами на пальцах, он незамеченным разъезжал среди тысяч других женщин, посещал с ними рестораны и театры, и даже навещал их дома. Он был идеальным шпионом - но мужчиной.
С самого детства из него готовили разведчика, годами прививая преданность республике пешеходов, а затем он принял присягу, что благо республики всегда будет стоять для него на первом месте. Авраам Миллер выбрал его, потому что доверял. Стенографист был очень молод, и на щеках его еще пробивалась борода. Он был невинным и к тому же патриотом.
Однако он впервые оказался в большом городе. Фирма этажом ниже тоже имела стенографистку. Это была особа, одной работы которой было мало, и потому новая работница сразу возбудила ее интерес. Они встретились раз, другой, разговаривали о новой любви - между женщинами. Молодой разведчик мало понимал в этом, поскольку никогда не слышал о такой страсти, однако понимал ласки и поцелуи. Его знакомая предложила поселиться вместе, но ему удалось как-тo открутиться. Впрочем, большую часть свободного времени они проводили вместе. Несколько раз молодой человек едва не рассказал ей о грядущей катастрофе, а также о своем настоящем поле и горячей любви.
В подобных случаях трудно объяснить, почему мужчина полюбил женщину. Впрочем, это всегда трудно сделать. Во всем этом было что-то ненормальное, какая-то патологическая извращенность. Просто невероятно, что он полюбил женщину без ног, когда, подождав немного, мог жениться на девушке с длинными ногами. Не менее патологичным было то, что она полюбила женщину. Душа у каждого из них была больна, и оба ради продолжения связи обманывали друг друга. Теперь, когда внизу умирал город, стенографист почувствовал неудержимое желание спасти свою безногую подругу. Он верил, что ему удастся убедить Авраама Миллера позволить ему жениться на ней или хотя бы избавить от смерти.
Видя Миллера и Хейслера, погруженных в разговор, он на цыпочках вышел, а потом спустился - в рубашке и брюках этажом ниже. Здесь был полный хаос, но молодой человек храбро вошел в комнату, где стоял стол стенографистки, наклонился к ней и сказал о том, что является мужчиной из расы пешеходов. Внезапно она узнала, что все это значит: остановившиеся машины, неподвижные лифты, умолкнувшие телефоны. Он сказал, что мир автомобилистов погиб по каким-то причинам, но он хочет ее спасти, потому что любит. Он просил лишь права на опеку над ней. Сказал, что они поедут куда-нибудь в деревню и там поселятся.
Безногая женщина слушала его, и если побледнела, это скрыли румяна на щеках. Она слушала и смотрела на него, на мужчину, ходящего на ногах. Он говорил, что любит ее, но она-то любила женщину, женщину с прекрасными крохотными ножками, как у нее самой, а не с этими мускулистыми чудовищами.
Истерически рассмеявшись, она сказала, что любит его и поедет с ним, куда он-захочет, а потом прижала к себе и поцеловала сначала в губы, а потом в сонную артерию, и молодой шпион умер, обливаясь кровью, которая, смешавшись с румянами, покрыла ее лицо ярким кармином. Сама она умерла несколько дней спустя от голода.
Миллер никогда не узнал, как погиб его стенографист. Будь у него время, он, вероятно, начал бы его искать, но ему передалось беспокойство Хейслера за девушку-пешехода, одинокую среди мира умирающих автомобилистов. Для отца она была дочерью, последней и единственной надеждой семьи, а для Миллера - символом. Она была доказательством бунта природы, признаком последнего судорожного усилия вернуть человеку прежний вид и прежнее место на земле. Отец хотел спасти ее, как свою дочь, а Миллер - как одну из себе подобных, одну из расы пешеходов.
На сотом этаже приготовили бочки с водой и запасы продуктов, приложив все старания, чтобы сохранить этот островок среди океана смерти. Миллер устроил Хейслера с удобствами, а сам, захватив продуктов, фляжку с водой, карту и крепкую палку, покинул этот оазис покоя и двинулся вниз по спиральному спуску. Спускаться было неудобно, но спуск был настолько широк, что он не испытывал головокружения. Поначалу он боялся, что дорогу ему преградит груда столкнувшихся машин, но, похоже, все автомобилисты, которым удалось добраться до спуска, съехали вниз. Время от времени он останавливался на этажах, содрогаясь от доносившихся криков, и снова шел вниз, пока не оказался на улице.
Ситуация здесь была еще хуже, чем он думал. Как только в долине Озарк освободили электродинамическую энергию, весь мир машин замер. В этот момент двадцать миллионов людей в одном Нью-Йорке находились в своих миниэкипажах или автомобилях. Некоторые работали за столами или прилавками магазинов, другие обедали в ресторанах или отдыхали в клубах, третьи куда-то ехали. И вдруг все замерли в тех местах, где были. Телефоны, радио, телеграф - замолчали. Все миниэкипажи остановились, все автомобили потеряли управление. Мужчины и женщины были предоставлены сами себе, никто не мог никому помочь, не мог помочь даже самому себе. Транспорт замер, и никто не знал, что случилось, кроме того, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами, ибо вместе с транспортом прервалась связь.
Когда же наконец люди поняли, что не могут двинуться с места, их охватил ужас, а затем и паника. Но то был новый вид паники. Раньше паника означала быстрое бегство огромного количества людей в одном направлении от реальной или воображаемой опасности. Эта же паника была неподвижна, поскольку в первый день средний житель Нью-Йорка хоть и трясся или плакал от страха, все равно оставался в своей машине. Только потом началось массовое бегство, но оно ничем не походило на прошлые. Это было медленное, убийственное карабкание искалеченных животных, тащивших безногие тела на руках, отвыкших от физических усилий. Не быстрое, как ветер, мгновенное бегство обезумевшей, перепуганной толпы, а конвульсивное дерганье ползущего червя. Из уст в уста хриплым шепотом передавали, что город обречен на смерть, что вскоре он превратится в морг, ибо через несколько дней кончатся продукты. Хотя никто не знал, что произошло, все понимали, что город не выживет без поставок из деревень, и внезапно эти деревни стали чем-то большим, чем бетонные дороги среди рекламных щитов. Это было место, где можно найти пищу и воду.
Город остался без воды, ибо гигантский насос, гнавший миллионы галлонов воды, перестал действовать. Остались лишь реки, окружающие город, грязные и замусоренные. Но ведь где-то в деревнях должна быть вода.
Итак, на второй день началось бегство из Нью-Йорка, бегство людей, похожих на жертвы войны. Не все двигались с одинаковой скоростью, но самые быстрые преодолевали меньше мили в час. Философ в такой ситуации остался бы на месте и умер, животное - спокойно дожидалось бы конца, но автомобилисты не были ни философами, ни животными, и потому ползли вперед. Всю жизнь они проводили, мчась куда-то вперед. Первые пробки образовались на мостах. На каждом из них в критический момент оказалось по несколько автомобилей, но в два часа пополудни движение было невелико. Однако уже в полдень следующего дня мосты почернели от людей, ползущих из города. Пробки вызывали задержку, люди толкались, не продвигаясь ни на шаг. На этот дергающийся на месте слой людей взбирался следующий, а через минуту на него полз третий. К каждому мосту вели несколько улиц, а сам мост был не шире улицы. В конце концов внешние ряды верхних слоев начали падать в реку. Вероятно, многие сознательно выбирали такой конец. Над мостами повис шум, как рев волн, бьющих в каменистый берег. Это было началом кровавого безумия. Люди на мостах умирали быстро, но перед смертью они начинали кусаться. В городе возникали подобные заторы. Рестораны и кафе были заполнены телами почти до потолка. Там были продукты, но никто не мог до них добраться, за исключением тех, что имели их на расстоянии вытянутой руки, но и они погибали, раздавленные, прежде чем успевали воспользоваться своим удачным положением, другим же - еще живым и способным есть - мешали тела мертвых и умирающих.
В течение двадцати четырех часов человечество забыло о религии, гуманизме, возвышенных идеях. Каждый старался спасти себя, хотя бы сокращая жизнь близких. Однако были и случаи беспримерного героизма. В госпиталях некоторые сиделки оставались с больными, делясь с ними продуктами, пока все вместе не умирали от голода. В одном из родильных отделений мать родила ребенка и, покинутая всеми, держала его у груди, пока рука ее не ослабла от голода.
В этот мир ужаса и вошел Миллер, выйдя из здания. Правда, он приготовил себе крепкую палку, но ползущие автомобилисты не обращали на него внимания, и он медленно пошел по Пятой Авеню, а потом на север, и все время молился, хотя в первый день еще не было картин, наблюдавшихся позднее.
Наконец он добрался до реки, переплыл ее и шел дальше, а когда наступила ночь, был уже за городом и только тогда перестал молиться. Временами он встречал отдельных автомобилистов, злившихся, что их машины испортились. В деревнях никто не понимал, что случилось; до самой смерти люди не узнали этого. Только жители городов знали, но не понимали, почему.
На следующее утро Миллер встал рано и, внимательно изучив карту дорог, снова двинулся вперед. Он избегал городов, огибая их, испытывая постоянное мучительное желание поделиться тем, что имеет, с оголодавшими калеками, а ведь ему требовалось сохранить силы и принести пищу для той девушки из расы пешеходов, одинокой среди беспомощной прислуги, закрытой за железной оградой длиной в тридцать миль. Второй день путешествия близился к концу. За последние несколько миль он не встретил никого. Солнце, пробивающееся между стволами дубового леса, бросало фантастические тени на бетонное шоссе.
А по шоссе к нему приближался странный караван, состоявший из трех привязанных друг к другу лошадей. Две из них несли на спинах узлы и емкости с водой, притороченные крепко, хоть и не слишком умело. На третьей, в седле, похожем на стул, сидел старичок, спавший, уткнувшись подбородком в грудь и крепко держась за поручни руками. Кавалькаду эту вела женщина - высокая, сильная, красивая, идущая легким шагом по бетонной дороге. На плече ее висел лук и колчан со стрелами, в правой руке была тяжелая трость. Она шла уверенно и неустрашимо; видно было, что ее переполняют сила, уверенность в себе и гордость.
Миллер встал посреди дороги. Кавалькада подошла ближе и остановилась.
- Кто ты? - спросила женщина, и в голосе ее слышались любопытство, солнечное утро и дрожавшие листья.- Кто ты и почему становишься у нас на пути?
- Меня зовут Авраам Миллер, а ты, наверняка, Маргарет Хейслер. Я ищу тебя. Твой отец в безопасности и послал меня за тобой.
- И ты принадлежишь к расе пешеходов?
- Так же, как и ты! - И так далее и тому подобное...
Старый профессор проснулся и взглянул на молодую пару, которая, погрузившись в беседу, забыла обо всем на свете.
- Именно так и бывало в прежние времена,- буркнул он себе под нос.
Сто лет спустя в воскресный полдень отец с сыном осматривали Музей Естественных Наук в реконструированном Нью-Йорке. Весь город был теперь одним большим музеем. Люди посещали его, но никто не хотел там жить. Никто уже не хотел селиться в городах, если можно было жить в деревне.
День в городе автомобилистов входил в программу воспитания каждого ребенка, поэтому в то воскресенье отец с сыном медленно шли по большому зданию. Они уже видели мастодонта, бизона, птеродактиля, постояли перед витриной, где находился вигвам с типичной индейской семьей. Наконец подошли к большому автомобилю на четырех колесах, но без дышла, чтобы запрягать лошадь или вола. В машине сидели мужчины, женщины и маленькие дети. Мальчик с интересом взглянул на них и дернул отца за рукав.
- Смотри, папа. Что это за машина и странные люди без ног?
- Это, сын мой, семья автомобилистов.- И отец рассказал сыну историю, которую все отцы расы пешеходов обязаны рассказывать своим детям.

0

9

СЛЕЗАМИ ДЕЛУ НЕ ПОМОЖЕШЬ

    Энтари умирала. Два дня назад из ее комнаты вышел лекарь и молча развел руками. В доме стало неожиданно тихо и пусто. Дух болезни, закупоренный в опочевальне пожилой травницы, все равно добирался до случайных прохожих. Селяне сутулились, старательно прятали глаза и ускоряли шаг, мечтая оказаться подальше от места чужой трагедии. Вся деревня знала – Энтари не спасти.

   

Свернутый текст

Вчера шестидесятилетняя травница потеряла сознание. Теперь из комнаты доносился лишь сдавленный хрип, в который превратилось дыхание умирающей. 
    На горькую весть из столицы примчался юный племянник. После последней вылазки князя он, наконец-то, получил почетный знак дружинника за заслуги на поле боя, но отпраздновать не успел... Узнал о судьбе тетушки. Дом встретил его закрытыми ставнями и тихим плачем. 
    Лина, дочь Энтари, успокоиться не могла. Слезы душили её, сердце выло от боли, и в затхлом, тяжелом воздухе избы то и дело раздавался жалобный стон скорбящей девушки. А свидетелем тому был только облезлый черный кот матери, уже второй день безвольно лежащий на печи. В тот день, когда травница потеряла сознание, животное впервые отказалось от пищи.

    Деревня же продолжала жить. Прошел со свирелью пастух, коров на Малое Поле погнал. На окраине  загрохотал молот Стеньки-кузнеца, со скрипом мимо дома проползла телега. Деревня жила. Энтари – умирала.
   Гафир, племянник отходящей, не знал, что ему делать. Еще не минул год с тех пор, как в Урочищах пропал его отец-охотник. Еще тревожила сердце  память о матери-беглянке, влюбившейся на старости лет в проезжего циркача и уехавшая вместе с его труппой. Так получалось, что тетка Энтари была последним близким ему человеком. Если не считать Лину... 
    И  вот сейчас он сидел за ветхим столом, смотрел на плачущую сестру и не знал, как быть дальше. Боли не было. Лишь растерянность и ощущение пустоты. Гафир привык справляться с утратами самостоятельно. Даже когда лучший друг, захлебываясь кровью, утих на его руках, дружинник не чувствовал себя так мерзко.
Он мог заткнуть свое горе, но  не знал, чем снять чужое. 
    А еще Гафир видел Смерть...

    На поле, близ реки Красавы. Когда князь встретил там воинов Зелья. Опоенные, почти голые варвары с визгом и хохотом смяли строй закованных в броню дружинников, и если б не удар конного резерва в тыл дикарям, то Гафир лежал бы сейчас среди тел товарищей в одной братской могиле.
    Чудом уцелел.
    И когда выбрался из-под умирающего друга, увидел ЕЕ. Или, вернее, ЕГО. Маленький мальчик с игрушечной саблей бегал по полю и со счастливым, почти безумным смехом, касался мертвых тел деревянным клинком.
    Сейчас Гафир слышал тот же хохот сволочного ребенка...
    Во дворе.
    Ему вторил скулеж Лины. 

    Оборвался смех одновременно со слезами сестры. Девушка как почувствовала, вздрогнула, бросилась в комнату. Опоздала...

    Энтари умерла. Навеки успокоилась. Гафиру в этот момент, почему-то, вспомнились пышные блины, коими его потчевала тетка, когда он еще несмышленышем гостил с семьей в деревне. Вспомнил мать, ее лучистые бирюзовые глаза, вспомнил вечно молчаливого, мрачного отца. Вспомнил, что никого из них в его жизни больше нет.
    И зло посмотрел на поникшую сестру.
-Соберись. Все, отмучалась она, да будет к ней Лес милостив, - проговорил он и хлопнул ладонями по коленям.
    Лина всхлипнула, и, закрыв лицо руками, содрогнулась в беззвучном плаче.
-Хватит, говорю!- поморщился Гафир. Слова утешения застряли в горле, будто корка черствого хлеба. Ворочались, царапая небо,  но так и не вырвались. Он старался выпихнуть их наружу. Но не знал, КАК это сделать. Не видел и никогда не слышал подобных слов в свой адрес. Ни разу.
    Лина подняла на брата воспаленные от слез глаза:
-У меня больше никого не осталось, понимаешь?
-Я остался, - грубо напомнил Гафир и встал из-за стола. – Прекрати реветь. Слезами делу не поможешь. 

    Энтари похоронили под ее любимой сосной. Полувысохшее дерево сиротливо торчало посреди лесной поляны. Лина сказала, что мать любила отдохнуть здесь после сбора трав. Что она считала это место родным... Спокойным. Тут и впрямь было тихо.
    На похороны пришло всего пять человек. Это разозлило Гафира еще больше. Тетка поднимала на ноги больных, помогала деревне, чем могла. А проститься пришли единицы...
    Несправедливо!

    Вечером, после похорон, к Лине пришел ухажер.
   
    Гафир встретил молодого, разухабистого парня на крыльце. Деревенский телок: выгоревшие на солнце волосы, круглое, лоснящееся лицо и свиные глазки. Рядом с таким увальнем Лина смотрелась бы как белочка. Хорошо, что дружиннику не довелось увидеть их вместе. На похоронах молодчика не было. 

    Ухажер осклабился, вытер нос рукавом рубахи и громыхнул:
-Линка дома?
-Дома, - холодно кивнул Гафир.
-Я пройду, тогда, утешу, - подмигнул телок и попытался просочиться мимо воина. Не удалось.
    Дружинник окаменел, притворил за собой дверь.
-Что? – коротко переспросил он.
-Ну, ты же понимаешь, - поиграл бровями парень. – Ей сейчас срочно ЭТО нужно.
    Гафир прислушался: сестра забылась беспокойным сном. Еще бы. Три дня у кровати умирающей...
-Ты в своем уме, братец? – спросил он ухажера.
-Бесчувственный ты... Мне бы это помогло, - цокнул языком тот.
    Гафир стиснул зубы и инстинктивно сжал кулаки:
-Пошел вон
    Изумленный парень отшатнулся:
-Дурак? Ей сейчас внимание нужно!
-Я сейчас тебе внималку-то отрежу, на хрен, - процедил дружинник.
    Ухажер немедленно ретировался. А Гафир еще несколько минут стоял на крыльце и переводил дух. Успокаивался, глядя на пожирающий деревню туман, и дрожащие, расплывающиеся огни в избах.

    Решение было принято. Утром он разбудил Лину и коротко сообщил:
-Собирайся. Сегодня уезжаем в город.
    Сестра промолчала. Словно оживший труп поднялась с кровати и прошла мимо брата. За окном орали деревенские петухи.
-Оденься! – бросил он вслед девушке. Лина замерла, и оправила ночную рубашку.
-Оденься... – тише повторил Гафир и вышел из ее комнаты.
    Плач сестры дружинник услышал, когда кормил коня. Проклиная все, Гафир вошел в дом.

    Лина сидела на полу, у печи, и баюкала в руках мертвого кота.
-Он так ее любил... Так любил... Не выдержал, - плакала девушка.
-Самый простой выход – сдохнуть, - Гафир сплюнул. – И самый глупый.
-Ты злой, - Лина прижала к себе тушку любимца и, словно в трансе, принялась причитать. – Ты злой. Очень злой.  В тебе нет ничего доброго...
-Каков есть, - Гафир повел плечами. Да, он злой. Но, не сволочь.
    Дружинник с содроганием вспомнил вчерашнего гостя. Надо было перерезать ему глотку.

-Собирайся. Вечером уедем, - он вышел из дома. Мимо, по улице, чинно прошествовала корова. Жалобно и как-то траурно прозвенели бубенцы. 
    Все вокруг рушится. Мир-оборотень дождался своего полнолуния и сбросил прекрасный облик. Гафир уже чувствовал гнилое дыхание будущего.
    Тошнило.
    Из деревни выехали незадолго до заката. Неразумно, но он не хотел оставаться здесь ни минутой более. Гиблое место. Деревня сволочей.
    Конь степенно вышагивал по разъезженной дорожке. Дружинник хмуро изучал шелковистую гриву скакуна, а Лина смирно сидела сзади, держась за пояс брата. Но стоило ей всхлипнуть, как Гафир напрягся, в смутном порыве заставить сестру замолчать.
    Слезами делу не поможешь. Только хуже будет. Нет, не тому, кто плачет. А тому – кто слышит...
    Лина чувствовала его настрой и боролась с собою как могла. Но не справлялась.

    Заночевали милях в двух от деревушки, на небольшой вересковой поляне.     Закатывающееся солнце раскрасило сосновый бор в золотой цвет. Прежде голубое небо медленно темнело. Просыпались ночные птицы. Трещал костер.
А Гафир сгорал в бешенстве, глядя на ушедшую в себя сестру. 
-Легче не станет. Выброси. Не сожалей, - буркнул дружинник. Лина подняла на него пустые глаза. Вдали мрачно ухнул филин.
-Ей там лучше. Хватит жалеть себя любимую, - Гафир швырнул полено в костер. Взметнулась стая искр.
    Сестра промолчала и отвернулась.
-Ну и сиди, страдай, дура, - раздраженно фыркнул дружинник.

    Ночью он проснулся от тихого смешка. Выхватив меч, Гафир вскочил на ноги и обомлел.
    Над спящей сестрой стоял маленький рыжеволосый мальчик с игрушечной саблей.
-Хорошенькая, - звонко проговорил гость.
-Отойди от нее, - тихо прорычал дружинник.
-И она скоро умрет, - улыбнулась Смерть,  - благодаря тебе!
-Отойди от нее... Я смогу уберечь сестру. Убери свою палку!
-А кто ты такой? Один из миллионов кусков мяса, беснующихся на этой земле?  – зло прищурился мальчуган. 
-Что тебе надо?! – повторил Гафир. – Зачем ты здесь?! 
    Мальчик засмеялся, внимательно посмотрел на свою деревянную саблю и цокнул языком:
- Нет, ваше время еще не наступило...
-Тогда какое тебе до нас дело?!
-... но оно грядет, - произнес мальчик и исчез.

    Утром они двинулись дальше. В столицу. Весь день дружинник злился на визит Смерти. Пытался понять – зачем к нему приходил мерзкий дух. Раздирал голову мыслями – а сможет ли он уберечь девушку? Правду ли сказал ночному гостю?
    Да, он возьмет Лину к себе в дом. Он будет кормить ее, поить, одевать! Этого мало? Или достаточно? Он защитит ее от лихого человека, от уличной швали. Грудью встанет... Почему же в душе ворочается тревога? Что он делает не так?

    Вечером им повстречался небольшой постоялый двор. Выбор был прост. И уже через час Гафир сидел за столом и опустошал кувшин вина. Поднявшаяся в комнату Лина замерла на пороге и вновь заплакала. Дружинник протянул было к ней руку, но одернул себя. Нет. Нет смысла. Она будет плакать и плакать. Он не сможет помочь. Дверь захлопнулась.
    Скрипнув зубами, Гафир пошел вниз. Напиваться.
    Даже компания нашлась. Местная, рыжеволосая шлюха.
   
    Ночь была бурной. Хотя воспаленный разум все же отметил что-то неестественное в ее облике.

    Смех. Тоненький, довольный смешок.

    Утром его разбудил взволнованный хозяин. Гафир, находящийся в объятьях свинцовой дымки похмелья, несколько минут пытался понять, что говорит ему полненький мужичок, со смешными вьющимися волосами. Даже когда трактирщик потянул дружинника за собой, ничего не соображающий воин глупо улыбался.
    Протрезвел он, едва увидел раскачивающееся на веревке тело сестры.
-Госпожа повесилась, - из тумана донесся голос толстяка. - Утром служанка заглянула – дверь открыта была. А госпожа...
    Дружинник взвыл. Оттолкнул растерянного хозяина в сторону, бросился к трупу, обрезал веревку. Тело Лины обожгло холодом.
- Мелкий подонок, - безустанно повторял Гафир, вспоминая Смерть. Воин сидел на полу, держал в объятьях мертвую сестру и раскачивался из стороны в сторону, неустанно повторя  проклятья. Заваки попятились, кто-то шепнул: "Рехнулся". Но дружинник слов не слышал.
    Пока его плеча не коснулась ласковая рука.
-Все будет хорошо, парень... Все будет хорошо... Держись...
    Голос...
    Голос шлюхи!

    Не сдерживая себя, воин ткнулся лицом в холодное тело Лины и зарыдал. Впервые за последний десяток лет Гафир плакал. А кто-то гладил его по голове, и нежный голос ночной бабочки нашептывал теплые, успокаивающие слова.
Становилось легче.

- Ну, теперь-то ты понял? - неожиданно хмыкнула шлюха.
    Загудели зеваки. Послышался чей-то вопль: "ведьма".
    Дружинник окаменел. Медленно повернулся к превращающейся в мальчика женщине.
- Да, - сквозь слезы процедил он. – Да...

    И отобрал у стервеца деревянную саблю

     Счастливый мужской смех потряс таверну. Ему вторил испуганный рев постояльцев. А в комнате на темный потолок смотрели две пары мертвых глаз. В остановившемся взоре Лины замерла боль, а во взгляде рыжеволосого мальчика остывало удивление.

  Ю. Погуляй

0

10

ПРИВЕТ ЛИЛЬ!!!!  http://s40.radikal.ru/i090/0902/dd/af300aeb2334.gif  (из Сургута, Катюшке от Софки тож привет:))))

ты где ж таких страстей то накачала!!!! предупреждать надо, однако!
а эмоций то http://i041.radikal.ru/0803/a5/7ae4813f0669.gif   http://i023.radikal.ru/0804/13/b59f43581bd7.gifна ночь глядя нахапалась одна, за эт отдельное спасиб:)...  в следующий раз буду осмотрительней:))))

0

11

Алиса написал(а):

ПРИВЕТ ЛИЛЬ!!!!    (из Сургута, Катюшке от Софки тож привет:))))

Приветик! ))) ей также от нас привет

Алиса написал(а):

ты где ж таких страстей то накачала!!!! предупреждать надо, однако!

это я ы местной библиотеки решила серию "фатаморганы" почитать

0

12

Что сказали ее глаза?
Юрий погуляй

Свернутый текст

Припорошенные снегом ели-титаны. Огромные деревья, чей ослепительный наряд придает лесу торжественный вид. Мягкий хруст снега. Это забавное ощущение, когда нога ступает на белое покрывало, прорывает его, вроде бы находит опору, но затем проваливается еще глубже. В жизни также... Думаешь: "Все, хуже не будет" - и в этот момент становится совсем плохо.
   Мороз кусает щеки, пробирается под шапку, и та сжимает голову шерстяными тисками. Неприятно, зато как здорово прийти домой и стянуть ее с головы. Сразу кажется, что весь мир стал легче.
   Я люблю зиму. Но только здесь. В других местах она иная, какая-то злая, насмешливая. А тут я вижу ее красивую улыбку. Спокойную, добрую... Так улыбается мать.
   Среди елей спрятался небольшой бревенчатый дом. Из трубы лениво идет дымок, и я чувствую, как во мне расправляет крылья счастье. Я среди чудесного зимнего леса, и вокруг ни единой живой души. Вру... Две есть, и именно они ждут меня в этом домике.
   Зима застигла нас в пути на север. Я с содроганием вспоминаю, как несколько дней мы, коченея от холода, брели по снежному лесу, искали хоть какой приют, пока совершенно случайно не наткнулись на этот домик. В нем царило запустение, видимо, хозяева давно ушли отсюда, непонятно по какой причине бросив дарующие защиту стены. Вот уже два месяца как мы живем в уютной избушке, и осталось столько же: зимы здесь долгие, а пока не сойдет снег, идти дальше - верная гибель.
   Но даже два месяца не срок в такой компании.
   Я улыбнулся катящемуся к закату солнцу, вспоминая своих друзей. Антор, немножко чародей, немножко певец. Я не знал, что он обладает Силой, пока не наступила эта зима. Лена, красивая, нежная, добрая девушка, невеста Антора. И Сима...
   К моему горлу подкатила горечь, но вес взваленного на плечо тела напомнил, что вечером будет лучше. Это чертовски поднимает настроение... Знание, что хорошее не за горами, что оно совсем-совсем рядом.
   Подойдя к дому, я аккуратно положил мертвую Симу на снег и поднялся на крыльцо. Не успел постучать, как дверь отворилась, и на пороге появился Антор. Кинув взгляд на тело, он глубоко вздохнул и сошел с крыльца. Присев над девушкой, парень внимательно оглядел ее, а затем с многозначительным видом повернулся ко мне. Антор никогда не колдовал в моем присутствии. Он говорил, что так его сила уменьшается. Закрыв за собой дверь, я невольно улыбнулся, наслаждаясь уютом нашего пристанища. Запах дома, его тепло, треск поленьев в печи. Проклятье, как хорошо! Все так же улыбаясь, я стянул с себя промерзший тулуп и повесил на гвоздь в стене.
   - Слан! - радостно воскликнула Лена, она появилась из дальней комнаты и всплеснула руками. - Ты сегодня долго! Давай, давай! Чай горячий, будто тебя дожидался, - заботливо поторопила она меня и исчезла в кухне. Я стащил валенки и ногами нащупал тапки.
   - Как спалось? - крикнул я Лене. Сегодня я ушел в лес спозаранку, пока друзья еще спали.
   - Ох, - ответила мне она, - здорово, не поверишь. Такая спокойная ночь. Даже Антор не храпел!
   Я, на ходу зачесав непослушные волосы набок, вошел на кухню и с порога бросился к столу. Дымящийся в кружке чай дополнил иллюзию счастья. Сладкий, душистый напиток. С мороза так приятно взять в руки горячую кружку и отхлебнуть первый глоток этого воистину волшебного элексира. Ощутить, как всю твою сущность окатывают теплые волны.
   - Симу нашел? - посерьезнела Лена и присела напротив меня. Я кивнул, и она немного натянуто улыбнулась, - ну и Слава Богу.
   - Антор сейчас с ней, - произнес я и откинулся на стуле. Хорошо-то как... Лена молчала, и в глазах ее я уловил тщательно сдерживаемый вопрос.
   - Да? - спросил я.
   - Отпусти ее, Слан, - неожиданно проговорила девушка, и я вздрогнул. - Ты же видишь, что она все время уходит.
   В душе тренькнуло, словно порвалась натянутая струна:
   - Но она же опять умрет, Лен. А я хочу, чтобы она жила!
   - Она не хочет, неужели ты не видишь?
   Я понял, что Лена давно хотела затеять неприятный для нас обоих разговор. Стало совсем мерзко.
   - Я говорила с ней об этом, она не может здесь оставаться. Сима не любит зиму. И она хочет домой.
   - Она не доходит! - с горечью возразил я и смахнул со стола невидимые крошки. - Я ведь каждый день с утра иду по ее следам. И каждый раз Сима умирает. Понимаешь? Я нахожу ее в лесу, окоченевшей. Ты думаешь, что я могу сидеть в тепле, пить чай, - я щелкнул ногтем по кружке, - зная, что она, занесенная снегом, лежит где-то среди этих елей? Зная, что Антор может оживить ее, а она лежит?
   В глазах Лены блеснули слезы, и вид чужой боли резанул меня по сердцу.
   - Не плачь, Лен. Ну не плачь, а? - честно говоря, мне и самому захотелось заплакать. Я не могу видеть, когда моим друзьям плохо...
   Она вытерла глаза и с жалостью посмотрела на меня:
   - Почему ты такой?
   - Какой есть.
   В дом вошел Антор:
   - Скоро оклемается, - он сел рядом с Леной и нахмурился, - коть, ты чего?
   Взволнованно посмотрев на меня, чародей обнял девушку и растерянно спросил:
   -Что с ней?
   Я виновато уставился на поднимающийся от кружки парок. Лена и Антор - мои лучшие и, пожалуй, единственные друзья. Почему я отравляю им жизнь? Может быть, мне уйти с Симой? Может, повезет, и мы умрем вместе?
   Нет. Я не дурак, я понимаю, КАК им будет плохо, если меня не станет. Мы слишком дороги друг другу. Моя боль - их боль. Мое счастье - их счастье. И наоборот. Я понимаю... Но почему Сима не может понять, что мне без нее никак? Почему она не хочет этого понимать? Вот уже месяц, как она уходит.
   - Когда кончится зима, я отпущу ее, - вдруг произнес я, сам не веря в то, что все-таки это сказал.
   - Зима нескоро кончится, Слан, - тихо сказал мне Антор, а Лена опять заплакала.
   - Пока лежит снег, она не выживет. Придет весна, и я отпущу ее. - Я словно окаменел. Как же больно слышать плач друга. Слышать и понимать, что плачут из-за тебя.
   В полном молчании, прерываемом лишь всхлипываниями Лены, я допил чай.
   - Ладно, пойду к Симе, - я поднялся и некоторое время смотрел на обнявшихся друзей. - Простите меня, ладно?
   - Все нормально, Слан. Ты не виноват, - с грустью произнес Антор.
     
   Войдя в нашу с Симой комнату, я присел у ее кровати. Сима открыла глаза и слабо улыбнулась.
   - Не уходи больше, пожалуйста, - попросил я, не в силах оторвать взгляда от любимого лица.
   - Не уйду... - тихо ответили ее губы, но глаза больно хлестнули: "Уйду".
   - Я люблю тебя, глупая...
   - Я тебя тоже... - у меня потеплело на душе, так как ее глаза и губы на сей раз не противоречили друг другу.
   Глупо улыбаясь, я легонько дотронулся до щеки любимой. Холодная...
   - Мерзнешь? - встревожился я, и она виновато кивнула.
   - Я принесу одеяло, ладно? У Лены было! - я вскочил на ноги и, поймав ее благодарный взгляд, замер.
   - Ты хороший, - прошептала она, и краска смущения залила мое лицо. Я все время смущался, когда слышал от нее такое и всегда отвечал:
   - Только для тебя...
   Выскользнув за дверь, я тихо подошел к комнате Антора и Лены. Заходить не хотелось, было чертовски стыдно, что я их расстроил. Они хорошие, они очень любят Симу. Не так как я, но любят. Для них ведь происходящее такое же серьезное испытание. Переминаясь с ноги на ногу, я собирался с силами, прежде чем взяться за ручку. Из-за двери неожиданно раздался Ленин всхлип.
   - Тише, любимая, успокойся, - раздался глухой голос Антора. - У нас нет выбора. Мы должны сказать ему правду.
   - Но он ее так любит! Мы убьем его этим, понимаешь? - срывающимся голосом приглушенно протараторила она.
   Я застыл, чувствуя, как холодеет сердце. Что произошло? Что они должны мне сказать? Что-то с Симой? Но я только что с ней говорил, ей холодно и потому мне надо взять у Лены одеяло. Я заметил, что затаил дыхание, ожидая дальнейших слов друзей. Может, Сима сказала что-то Антору? Может, она не хотела говорить это мне?
   - Он просто болен, Лена. Тело Симы скоро начнет гнить. Холод пока сохраняет его, но скоро этого будет не скрыть.
   В горле резко пересохло, а ноги стали ватными. Прислонившись к стене, я беззвучно хватал ртом воздух. Что он такое говорит? Что за бред?
   - Мне надоело. Я не циник, пойми, но всему есть предел. Каждую ночь я уношу ее тело в лес. Закапываю, маскирую. Он все равно ее находит! Он находит ее и тащит труп обратно в дом! Я оттаскиваю его в сарай. Даже не заношу в дом, понимаешь? А он целыми вечерами говорит с кроватью, где она спала...
   Сердце замерло, и я едва не застонал. Что он несет? Мне захотелось ворваться в комнату и закричать, что это неправда. Что Сима жива! Что она в моей комнате! И что ей холодно! Ей нужно одеяло! Но я не мог пошевелиться. Просто не мог.
   - Он не верит, что она умерла. Помнишь, как мы хоронили Симу? Слан же видел это! Он не сможет без нее жить...
   - Она умерла. Заблудилась, и замерзла в лесу. Месяц назад, Лена.
   - Но он... Что нам делать?
   Я пошатнулся, с отчаяньем гоня от себя воспоминания. Они ошибаются. Сима не умерла... Нет...
   - Давай повременим, Антор. Еще один день, ладно?
   - Хорошо, коть, - неожиданно сдался мой друг. - Хорошо, но это в последний раз.
     
   Я отпрянул от двери, силой гоня из головы беснующиеся мысли. Перед глазами все плыло, и я, словно пьяный, вдоль стенки пошел в свою комнату. Тихо прикрыл за собой дверь, тяжело опустился на кровать Симы.
   - Они говорят, что ты умерла...
   Она промолчала.
   - Но ты же не умерла? Ведь сейчас ты жива, да? - я с надеждой посмотрел на ее губы.
   - Да, - ответили они.
   - Спокойной ночи, любимая, - я, не раздеваясь и не сдерживая рвущиеся наружу слезы, повалился на свою кровать. Кровь бешено стучала в висках, а в голове крутился один и тот же вопрос. Вопрос, ответ на который я знать не хотел. Что сказали ее глаза? Что? ЧТО?
   Повернувшись лицом к кровати любимой, я не отрывал взгляда от белеющей во тьме головки. Ты ведь жива, Сима, ведь правда? Ведь ты жива? Или я спятил?
   - Ты живая, я знаю. Я не дам тебе умереть навсегда, - неожиданно вырвалось у меня.
   Сима не ответила, она спала...
   А после полуночи привычно хлопнула входная дверь.

0