Форум "РазговорниК" - душевные беседы на различные жизненные темы за чашечкой кофе/чая.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Такая любовь

Сообщений 31 страница 60 из 120

31

Свою любовь мне дарит он.
Но слово - Нет - горит огнём,
Клеймом на сердце на моём.
И я скажу сама себе -
Ты будешь плакать обо мне.
Ты не узнаешь никогда,
Как я скучала, как ждала,
Не пожалеешь, не поймёшь,
Ты просто встанешь и уйдёшь.
А я останусь здесь одна,
Я обману себя сама,
Что в одинокой тишине
Ты будешь плакать обо мне.
Ну как не хочешь ты понять -
Найти труднее, чем терять.
Наперекор своей судьбе
Я так скучаю по тебе.
И слёзы тучей грозовой
Бегут по следу за тобой,
И даже с ней наедине
Ты будешь плакать обо мне.
Однажды солнечной весной
Я стану вновь сама собой.
Я буду петь и танцевать,
Тебя с улыбкой вспоминать.
А ты не сможешь позабыть,
Ты будешь ждать и мне звонить
И, не найдя меня нигде,
Ты будешь плакать обо мне!
(c)

0

32

Это кому адресовано?)

0

33

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

34

Отрывок из "Одиночество в Сети" Януш Вишневский:

В его почтовом ящике в компьютере мюнхенского института был только один e-mail. В обратном адресе были данные какого-то банка в Англии.
Опять какая-нибудь реклама, подумал он.
Он хотел сразу же нажать delete, но его внимание привлекла первая часть адреса: Jennifer@. В его воспоминаниях имя это звучало, как музыка. И он решил прочесть послание.
Камберли, Суррей, Англия, 29 апреля
Ты ведь J. L, правда???!!!
Так следует из твоей веб-странички. Я проторчала на ней все сегодняшнее утро в своем кабинете в банке. Вместо того чтобы войти на страницу лондонской биржи и работать, за что мне, кстати сказать, неплохо платят, я слово за словом читала твою страницу. А потом взяла такси и поехала в центр Камберли в книжный магазин купить польско-английский словарь. Я выбрала самый большой, какой был. Мне хотелось понять и те фрагменты, которые на странице опубликованы по-польски. Всего я, разумеется, не поняла, но уловила атмосферу. Такую атмосферу умел создавать только L J., а значит, это несомненно ты.
После работы я пошла в мой любимый бар «Клуб 54» около вокзала и напилась. Я уже четыре дня голодаю, так как два раза в год «очищаюсь», голодая по неделе. Знаешь ли ты, что если выдержишь первые три дня полного голодания, то входишь в состояние своеобразного транса? Твоему организму ничего не нужно переваривать. Только тогда ты понимаешь, что крадет у тебя процесс пищеварения. У тебя внезапно появляется бездна энергии. Живешь, как под хмельком. Ты ощущаешь в себе творческие силы, возбуждение, все чувства невероятно усиливаются и обостряются. Твоя восприимчивость подобна сухой губке, готовой всосать все, что окажется поблизости. В такие периоды сочиняют прекрасные стихи, придумывают неслыханно революционные научные теории, ваяют или пишут провокаторские или авангардные произведения, а также с небывалым успехом делают покупки на бирже. Вот это я могу с полной уверенностью подтвердить. Кроме того, Бах во время «голодовки» такой… такой… Короче, такой, как будто его играет сам Моцарт.
Но подобное состояние достигается, только если продержишься «в муках» первые два или три дня. Эти два или три дня – непрестанная борьба с голодом. Я даже ночью просыпаюсь от голода. Но я прошла через все это и сегодня утром начала ощущать возбуждение «непереваривания». И в этом состоянии возбуждения наткнулась на твою интернет-страницу. Лучший момент просто придумать невозможно.
И все остальное стало совершенно неважно.
В сущности, голодания я не прерывала. В этом баре я ведь ничего не ела. Только пила. Главным образом, за воспоминания. Не пей никогда – даже если это «кровавая Мери» такая же отменная, какую делают в «Клубе 54» и у тебя будут самые замечательные воспоминания – на четвертый день голодовки. Съешь что-нибудь перед этим. Потом я вернулась домой и написала этот e-mail. Он словно страница из дневника изголодавшейся (3 дня без пищи), пьяной (2 «кровавых Мери» и 4 «Гиннеса») женщины с прошлым (12 лет биографии).
Потому прошу, отнесись к нему со всей серьезностью.
Предскриптум: «Остров» в этом тексте – на случай, если ты забыл, – это мой родной остров Уайт. Маленькое пятнышко на карте между Англией и Францией в проливе Ла-Манш. Я там родилась.
Дорогой J.L!
Знаешь ли ты, что письмо это я писала минимум тысячу раз?
Писала мысленно, писала на песке пляжа, писала на самой лучшей бумаге, какую только можно купить в Соединенном Королевстве, писала авторучкой у себя на бедре. Писала на конвертах пластинок с музыкой Шопена.
Я столько раз писала его…
Но так и не отослала. За последние 12 лет – потому что все это было ровно двенадцать лет назад – я не отослала по меньшей мере тысячу писем ЕМУ.
Потому что это письмо вовсе не тебе. Это письмо Эл. Дж. Я просто переставила инициалы и назвала ( Элджот.
Ты на самом деле J.L., но его ты знаешь. Знаешь, наверно, так, как не знает никто другой. Обещай, что перескажешь ему то, что я написала. Перескажешь?
Ведь Элджот должен был быть, как антракт между первым и вторым действием оперы. Я во время этого антракта пью самое лучшее шампанское, какое только есть в баре. Ну а если у меня для этого нет возможностей, я остаюсь дома и слушаю пластинки. И он должен был быть таким вот шампанским. Только в антракте. Должен был ударять в голову. Должен был порадовать вкус и вызвать легкий хмель на второе действие. Чтобы музыка стала еще прекрасней.
Элджот таким и был. Как самое лучшее и самое дорогое шампанское в баре. Он ошеломил меня. Потом следовал еще один перерыв. А потом спектакль кончался. И шампанское тоже. Но так не случилось. Впервые в жизни из всей оперы я лучше всего запомнила перерыв между первым и вторым действиями. Перерыв этот по-настоящему так никогда и не кончился. Я поняла это сегодня днем в том клубе. Главным образом благодаря чувствам, обостренным четырьмя днями голодания и четвертому бокалу «Гиннеса».
Я провела с ним 88 дней и 16 часов моей жизни. Ни у одного мужчины не было так мало времени, и ни один не дал мне так много. Один пробыл со мной 6 месяцев, и не сумел дать мне того, что у меня было с Элджотом уже после б часов. Я продолжала быть с этим человеком, так как считала, что его «шесть часов» еще наступят. Я ждала. Но они так и не наступили. Как-то во время очередной бессмысленной ссоры он закричал:
– Ну и что такого дал тебе этот чертов поляк, от которого у тебя не осталось ничего? Даже его чертовой фотографии нет. – А когда он торжествующе изрек: – Да имел ли он представление о том, что такое фотоаппарат? – я выставила его полупустой чемодан, с которым он переехал ко мне, за дверь.
Так что же дал мне этот «чертов поляк»? Что?
Например, дал мне оптимизм. Он никогда не говорил про печаль, хотя я знала, что он пережил бесконечно печальные времена. Он заражал оптимизмом. Дождь для него был всего лишь коротким промежутком перед появлением солнца. Всякий, кто жил в Дублине, поймет, что подобный образ мыслей – пример сверхоптимизма. Это при нем я открыла, что носить можно не только черное. При нем я поверила, что мой отец любит мою мать, только не может проявить это. Даже моя мать никогда не верила в это. Ее психотерапевт тоже.
Например, он подарил мне такое чувство, когда кажется, что через минуту ты сойдешь с ума от желания. И при этом ты знаешь, что желание твое исполнится. Он умел рассказать мне сказку о каждом кусочке моего тела. И не было такого места, которого он не коснулся бы или не изведал его вкус. Будь у него время, он перецеловал бы каждой волосок у меня на голове. Все по очереди. При нем мне всегда хотелось раздеться еще больше. У меня было ощущение, что я почувствовала бы, наверное, себя еще более обнаженной, если бы мой гинеколог вынул у меня спираль.
Он никогда не искал эрогенных зон на моем теле. Он считал, что женщина является эрогенной зоной вся в целостности, а в этой целостности самый эрогенный участок – мозг. Элджот слышал о пресловутой G-точке в женском влагалище, но он ее искал в моем мозгу. И практически всегда находил.
Я дошла с ним до конца каждой дороги. Он приводил меня в такие чудесно грешные места. Некоторые из них сейчас для меня святыни. Иногда, когда мы любили друг друга, слушая оперы или Бетховена, мне казалось, что невозможно быть еще нежней. Как будто у него были два сердца вместо двух легких. А может, так оно и было…
Так, например, он подарил мне маленькую красную резиновую грелку в форме сердца. Размером чуть больше ладони. Милый. В Дублине только он один мог придумать что-либо подобное. Потому что только он обращал внимание на такие вещи. Он знал, что у меня страшный предменструальный период, предшествующий еще худшим дням, и что тогда я становлюсь несправедливой, жестокой ведьмой, которой все мешает. Даже то, что восток находится на востоке, а запад на западе. Однажды он поехал на другой конец Дублина и купил эту грелку. В ту ночь, когда у меня безумно болело, он встал, наполнил грелку горячей водой и положил мне на живот. Но сперва поцеловал мне это место. Сантиметр за сантиметром. Медленно, осторожно и невероятно нежно. Потом положил мне эту грелку. И когда я восхищенная, смотрела на это маленькое чудо, он принялся целовать и сосать пальцы моих ног. Сперва на одной ноге, потом на другой. Он все время смотрел мне в глаза и целовал. Хоть у тебя и не бывает предменструальных периодов, ты все равно ведь способен представить, как это чудесно. К сожалению, я пережила с ним всего лишь три таких периода.
А еще, например, он подарил мне детскую любознательность. Он спрашивал обо всем. Точь-в-точь как ребенок, имеющий право задавать вопросы. Он хотел знать. И научил меня, что «не знать» – это значит «жить в опасности». Он интересовался всем. Все обсуждал, все подвергал сомнению и склонен был поверить всему, как только удавалось убедить его фактами. Помню, как однажды он шокировал меня вопросом:
– Как ты думаешь, Эйнштейн онанировал?
Он научил меня, что следует покоряться своим желаниям, как только они приходят, и ничего не откладывать на потом. Так во время приема в огромном доме какого-то жутко важного профессора генетики в процессе нуднейшей научной дискуссии о «генетической обусловленности сексуальности млекопитающих» он вдруг встал, подошел ко мне, наклонился – все умолкли, глядя на нас, – и прошептал:
– На втором этаже дома есть ванная, какой ты в жизни не видела. Глядя на тебя, я не могу сосредоточиться на дискуссии о сексуальности. Пойдем скорей в эту ванную. – И добавил: – Как ты думаешь, это генетическая обусловленность?
Я послушно встала, и мы пошли наверх. Молча он поставил меня к зеркальной дверце шкафа, спустил брюки, раздвинул мне ноги, и… И «генетически обусловленная сексуальность млекопитающих» обрела совершенно иное чудное значение. Когда через несколько минут мы вернулись и сели на свои места, на миг воцарилась тишина. Женщины пытливо смотрели на меня. Мужчины закурили сигары.
Еще он, например, подарил мне ощущение, что я для него самая главная женщина. И все, что я делаю, для него имеет значение. Каждое утро, даже если мы спали вместе, он, здороваясь со мной, целовал мне руку. Открывал глаза, вытаскивал мою руку из-под одеяла и целовал. И говорил при этом: «Дзень добры». Всегда по-польски. Как в первый день, когда нас представили друг другу.
Иногда, случалось, он просыпался ночью, «пораженный какой-нибудь идеей» – так он это называл, – тихонько вылезал из постели и шел заниматься своей генетикой. Под утро возвращался, залезал под одеяло, чтобы поцеловать мне руку и сказать «дзень добры». Он наивно думал, что я не замечала его уходов. А я даже наносекунды, проведенные без него, замечала.
Он мог прибежать в институт, где у меня были занятия, и сказать, что опоздает на ужин на десять минут и чтобы я не беспокоилась. Понимаешь, невероятно долгие десять минут…
Он подарил мне, например, за эти 88 дней и 16 часов больше пятидесяти пурпурных роз. Потому что я больше всего люблю пурпурные розы. Последнюю он подарил мне в тот последний шестнадцатый час. В аэропорту в Дублине перед самым отлетом. Знаешь ли ты, что, когда я возвращалась из аэропорта, мне казалось, что эта роза самое главное, что мне кто-либо когда-либо дал за всю мою жизнь?
Он был моим любовником и одновременно лучшей подругой. Нечто подобное случается только в фильмах и причем только тех, которые снимают в Калифорнии. А со мной случилось в действительности в дождливом Дублине. Он давал мне все и ничего не хотел взамен. Совершенно ничего. Никаких обещаний, никаких клятв, никаких обетов, что «только он и никогда никто другой». Попросту ничего. Это был его единственный ужасный недостаток. Не может быть для женщины большей муки, чем мужчина, который так добр, так верен, так любит, такой неповторимый и который не ждет никаких клятв. Он просто существует и дает ей уверенность, что так будет вечно. Вот только боишься, что вечность эта – без всяких стандартных обетов – будет короткой.
Моя вечность длилась 88 дней и 16 часов.
С 17 часа 89 дня я начала ждать его. Уже там, в аэропорту. От дверей терминала он отъехал в автобусе. Медленно поднялся по трапу, ведущему в самолет, и на самом верху у самолетной двери повернулся к смотровой террасе, на которой стояла я – он знал, что я там стою, —и прижал правую руку слева к груди. Так он стоял несколько секунд и смотрел в мою сторону. Потом исчез в самолете.
Больше я его не видела.
Первые три дня голодания ничто в сравнении с тем, что я пережила в первые три месяца после его отъезда. Он не написал. Не позвонил. Я знала, что самолет долетел до Варшавы, потому что после недельного его молчания позвонила в лондонское бюро ЛОТ, чтобы увериться, что ничего страшного не произошло.
Он просто прижал руку к сердцу и исчез из моей жизни.
Я страдала, как ребенок, которого отдали на неделю в приют, а потом забыли взять. Я тосковала. Невероятно. Я любила его и потому не могла желать ему плохого и оттого еще больше страдала. Через некоторое время в отместку я перестала слушать Шопена. Потом – в отместку – выбросила пластинки со всеми операми, которые мы слушали вместе. Потом – в отместку – возненавидела всех поляков. Кроме одного. Его. Потому что на самом деле я не способна мстить.
Потом мой отец бросил мою мать. Мне пришлось на полгода прервать учебу и из Дублина вернуться на Остров, чтобы помочь ей. Но больше всего это помогло мне самой. На Острове все просто. Остров возвращает вещам истинные их пропорции. Когда идешь на береговой обрыв, который был тут уже 8 тысяч лет назад, то многие вещи, которые людям кажутся безмерно важными, утрачивают значение.
Спустя полгода после его отъезда, уже перед Рождеством, мне на Остров прислали пачку писем, пришедших на мое имя в Дублин. Среди них я нашла письмецо от Элджота. Единственное за все эти 12 лет. На безвкусной почтовой бумаге какого-то отеля в Сан-Диего он написал:
Единственное, что я мог сделать, чтобы пережить разлуку, это полностью исчезнуть из твоей жизни. Ты была бы несчастлива здесь со мной. Я не был бы счастлив там. Мы с тобой из разделенного мира. Я даже не прошу, чтобы ты меня простила. То, что я сделал, простить нельзя. Можно только забыть.
Забудь. Якуб.
P. S. В Варшаве, когда у меня есть время, я обязательно еду в Желязову Волю. Приезжаю туда, сажусь на скамейку в саду дома Шопена и слушаю музыку. Иногда плачу.
Я не забыла. Но письмо это мне помогло. Хоть я и не согласилась, но хотя бы узнала, как он справился с тем, что было между нами. Это было самое эгоистическое решение из всех известных мне, но я хотя-бы узнала, что он что-то решил. У меня было хотя бы это его «иногда плачу». Женщины живут воспоминаниями. Мужчины тем, что они забыли.

0

35

Шампанская
я смотрю ты книжку прочла, интересная?

0

36

lili
Еще не прочла, в процессе.
Читается трудновато, если честно.

0

37

ОЛЬГА
С Андреем мы познакомились в конце августа. То лето, в принципе, ничем не отличалось от нынешнего или прошлого. Все как обычно — в кон¬це июня мы закрыли квартал, я с Лилькой уехала отдыхать в Италию, потом вернулась, потом две недели втягивала себя за уши в рабочий процесс, потом потянулась бесконечная череда вечеринок, проходивших за городом, на летних верандах мос¬ковских ресторанов или у кого-то дома. И все мы были традиционно расслаблены, легки на подъем, сексуальны и слегка пьяны. Даже скорое наступле¬ние осени не слишком нас напрягало. Мы проводи¬ли вечера в компаниях звезд русского шоу-бизне¬са, или зкспатов, или обворожительных мужиков с криминальным прошлым, или топ-менеджеров, или диджеев, или полуспившейся богемы — всех и не упомнишь. Пятница традиционно начиналась легким ужином в четверг и заканчивалась плотным завтраком в понедельник. Мы катались на прогу¬лочных катерах, кабриолетах, разбитых «Жигу¬лях» бомбил, скутерах широкоплечих тренеров по фитнесу, и даже на поездах метро. В основном все события происходили ночью. Как обычно летом, все стоящие события происходят по ночам. Такая ночь длиной в три месяца… В общем, ничего при¬мечательного тем летом не происходило — вот только две пары новых туфель натирали сильнее обычного, да у машины пришлось сменить бампер. Первое событие — следствие неумелого посеще¬ния распродаж, второе — неумелой парковки. Вот и все, что мне запомнилось из августа 2003 года.
А потом появился Он. Я сидела на летней веранде кафе «Фреско» на дне рождения своей неблизкой подруги, и откровенно скучала, переговариваясь с Лилькой на тему свежих чувств, нового увлечения, а может быть, даже романа. Андрей с приятелем приехал около полуночи. Я точно помню время, потому что как раз собиралась уезжать. «Какой хороший мальчик», — сказала Лилька, цокая язы¬ком. «Да, ничего», — бросила я, и из чувства про¬тиворечия решила остаться. Чуть позже оказалась рядом с ним, и начались милые шутки, обсуждение каких-то журнальных статей, концертов, отпуска, работы… В общем, ни к чему не обязывающие раз¬говоры. Красивый мальчик, красивая девочка — что может быть проще? Очередное летнее знакомство. Через двадцать минут поддалась уговорам выпить еще шампанского, хохотала над его рассказами про детские годы в Америке. Еще через час почувство¬вала себя пьяной, потом попросила его проводить меня на такси до дома и… все.
Он оказался безумно интересным человеком. Журналист, мать в Америке, отец в России, родил¬ся в Питере. Он слишком выделялся на фоне московских людей моего круга, которых если и можно как-то охарактеризовать, то только словами «лег¬кие, ненапряжные». Слово «позитив» тогда еще не вошло в обиход. Мы стали чаще встречаться. Вече¬ринки, андеграундные концерты, кино, выставки, совместные походы в книжные магазины… В какой-то день случился спонтанный секс. Да, хоро¬ший, но даже после него мы умудрялись оставаться друзьями. Мои подруги в шутку называли нас мо¬лодоженами — в самом деле, пару раз в неделю нас видели вместе, при этом я продолжала утверждать, что мы просто друзья. Идиотская история. Хотя он мне определенно нравился.
Я влюбилась как-то в шутку, что ли. Да, имен¬но в шутку. «Мы слишком разные, зайка, — любил повторять он, — у тебя впереди карьера, удачное замужество и дети. У меня — скорый отъезд в Гол¬ландию или проза ». Да, стоит сказать, он ненавидел всеобщее погружение в западную модель, предпо¬читая ей свободу, и немного писал. В общем, мы были классическими противоположностями, пред¬почитая ругаться до смерти, нежели соглашаться с чужими привязанностями, а уж тем более с чу¬жим вкусом. «Странная история, — сказала Лиль¬ка, — я скорее покрашу волосы в зеленый цвет, чем поверю, что у вас получится что-то серьезное». «Думаю, что мы поженимся!» — расхохоталась я, в душе полностью с ней согласившись. Удачная по¬лучилась шутка. Кстати, Лилька так и не перекра¬силась.
Наступил октябрь. Мы просыпались вместе не реже шести раз в неделю. Мы обнаружили не менее пятидесяти фильмов, которые нравились обоим, групп двадцать, которые мы оба искренне считали крутыми, нескольких дизайнеров, от которых при¬ходили в восторг, десяток книг и спектаклей, над которыми чуть не всхлипывали в одних и тех же местах. И это не считая миллиона мелочей, которые мы находили «прикольными», «симпатичными», «ничего себе», «не безнадежными» и «клевыми». Оказалось, что путь от полных противоположнос¬тей до единого целого — всего лишь месяц.
Потом наступила зима, и мы бегали по снегу, за¬ливались хохотом, ловили друг друга в подмосков¬ных сугробах, играли в снежки, катались на конь¬ках, падая друг на друга, улыбались так, как могут улыбаться только в кино. И все стало настолько искренне, настолько открыто — щеки румянятся от мороза и внутреннего тепла, губы постоянно обветрены от поцелуев, глаза блестят. Мы счастли¬вы, мы целуемся так крепко, словно за всю жизнь никогда никого не целовали. Мы пьем глинтвейн, готовим дома фондю, отключаем телефоны, чтобы спрятаться от всех на целые выходные. Мы посто¬янно занимаемся любовью и даже сами не верим в то, что люди способны так самозабвенно трахать¬ся без помощи нанотехнологий. Наши почтовые ящики не выдерживают ежедневной переписки с открытками, фотографиями и рисунками в прило¬жениях. Ящик с эсэмэсками приходится вычищать раз в две недели, иначе он лопается от тысяч запи¬сок (не считая тех, особенных, которые ты сохра¬няешь). Мы изнасиловали все доступные средства связи — телефоны, ICQ, почту, собственные live journal'ы. Мы просто с ума сошли, и это безумие до¬стигало пика, если кто-то из нас заболевал. Я пер¬вый раз в жизни поняла, что такое ощущать кожей другого человека. Я чувствовала его температу¬ру, его кашель, его насморк, его больную голову. Когда он лежал дома с температурой, я заряжала батарейку сотового не меньше двух раз, если мне не удавалось уехать с работы пораньше, а то и вов¬се прогулять. Даже похмельем мы стали страдать одинаково, что, впрочем, неудивительно. Это была зима записок — они были везде: на холодильнике, утром на зеркале в прихожей, в карманах и, конеч¬но, в уже изнасилованных нами средствах связи. Как же без этого? И еще это была зима цветов. Если раньше с цветами у меня ассоциировалась весна, то теперь, глядя на подаренный мне букет, я невольно вспоминаю ту зиму. А потом наступил Новый год с его мандаринами, елками, красными коробками в смешной подарочной бумаге, шутихами, салютами, фейерверками и четырехдневным загулом на даче у его друзей. У его потрясающих друзей, таких же, как он, ненормальных, друзей моего мужчины, к которым я так привязалась и кого так полюбила. Я даже стала дружить с их девушками, пыталась стать хорошей подругой и перезваниваться не реже раза в неделю. Стоит заметить, что с тех пор знакомые всех моих последующих мужчин вызы¬вали у меня только раздражение. Равно как и их девушки.
К началу февраля мы безвозвратно утонули в нежности. Мы ходили за ручку, целовались практически везде, вместе принимали душ по утрам, поправляли друг другу шарфы, вырывали друг у друга магазинные сумки, пили из одного бокала, сломя голову неслись за таблетками, если у кого-то начинала болеть голова, никогда не выкуривали последнюю сигарету в одиночку. И самое главное во всем происходившем — его глаза. Такие искря¬щиеся, такие трогательные, иногда со снежинкой на реснице, иногда мутные от недосыпа. Его глаза. Каждый день. Близко-близко…
Да, все было безумно трогательным — то, как он спит, как ест, как целует мои замерзшие паль¬цы, как снимает обувь, говорит по телефону, дарит мне милые безделушки, посвящает мне километ¬ровые постинги в своем livejournal, курит, засыпая пеплом все пространство вокруг себя. Любившие без ума знают это состояние, когда самое трога¬тельное в твоем мужчине — его недостатки. Те ма¬ленькие штришки его поведения, замечая которые ты покрываешься мурашками, роняешь слезу или застываешь с глупой улыбкой.
На день Святого Валентина он подарил мне кольцо — простенькое колечко с малюсеньким камнем, лучше которого на моих руках ничего не смотрелось все последующие годы. В конце марта мы начали планировать поездку на майские праз¬дники, к концу апреля считать дни, оставшиеся до нее, в начале июня — планировать следующую, а в августе стали подумывать о том, чтобы завести со¬баку. До середины сентября нас как бы и не было здесь, то есть мы находились в Москве почти все это время, только никого не замечали, делая вид, что и нас никто не видит. Мы просто растворились друг в друге. Раз — и все. Как сахар в чае. Осенью начались мои первые робкие разговоры о чьих-то свадьбах, знакомых, ждущих ребенка, беременных подругах и поймавшей свадебный букет двоюрод¬ной сестре. Во время таких разговоров он стано¬вился особенно трогательным. Он мог мне вообще ничего не отвечать — просто молча смотреть в гла¬за: и так все понятно без слов. Если вы встретите в метро или троллейбусе пару молча улыбающихся и нежно гладящих друг друга людей, не спешите думать, что они немые. Это просто разговор двух инопланетян, сходящих друг от друга с ума. Их нет здесь, среди нас. Они где-то там — в космосе.
Тем временем наш собственный космос стал постепенно сужаться. Поздней осенью Андрей вошел в какой-то бизнес, связанный с продажами светового оборудования. Партнеры любили час¬тые совещания, время от времени заканчивавшиеся далеко за полночь, поездки к клиентам — клубам и дискотекам, посещения презентаций с целью упро¬чения деловых контактов и командировки в Питер, где они собирались открывать филиал. «Это мой родной город, зайка. К тому же он нереально раз¬вивается! » Изредка мы встречались на ужинах с его партнерами и их подругами и женами. Эти люди уже не казались мне особенными по сравнению с его друзьями из новогодней компании. У Андрея появилось настоящее рабочее расписание, только, в отличие от меня, он работал с двенадцати дня до десяти ночи, тогда как я — с десяти утра до семи вечера. Мы встречались по вечерам, болтали за ужином, потом смотрели кино, на выходные стара¬лись куда-то выбираться. Как-то незаметно в нашу речь вошло выражение «совместная жизнь».
Я постепенно поняла, что мы просто привыкли друг к другу. Диалоги стали банальными, новости — неинтересными, анекдоты — несмешными, а секс умеренным… Фильмы, музыка и книги, когда-то приводившие в восторг обоих, пылились на пол¬ках, потому что ни у кого из нас не было желания пересматривать или перечитывать их. Нового мил¬лиона вещей, которые мы вместе могли бы назвать «прикольными», отчего-то не появлялось.
Даже вкусы в одежде у нас стали стремительно расходиться.
— Я в клубном бизнесе, зайка, он обязывает вы¬глядеть соответствующе.
— Соответствующе чему, Андрюша?
— Ну… соответствующе клубному бизнесу…
Как-то зимой Андрей впервые не пришел ноче¬вать, позвонив от Антона и сославшись на то, что они там жутко напились. Антон подтвердил. В ту ночь я впервые разрыдалась — «соответствующе клубному бизнесу». На следующий день устрои¬ла ему дикую истерику с вопросами, требования¬ми клятв в верности, немедленного предъявления алиби. Дура, одним словом. Не получив должных, как мне тогда казалось, свидетельств, я разозли¬лась. На него, на его друзей, на его новый бизнес, наконец. Я чувствовала, что все меняется, и я ниче¬го не могу с этим поделать. Ушла какая-то важная деталь, та самая деталь, что поддерживала наши отношения. Глядя на него, я не могла понять, что изменилось. Теперь мне кажется, все дело было в его глазах. Они больше не сияли. В тот день я поня¬ла, что нежность ушла. Что я не могу больше очарованно наблюдать за тем, как он рассыпает пепел по всему столу. Любовь уходит — остаются только недостатки.
Нет, загулы не продолжились, наоборот, он стал приходить раньше, мы проводили больше време¬ни вместе, пару раз даже съездили на выходные в Питер. На первый взгляд, все снова встало на свои места. А через месяц опять повторилось. Он стал часто приходить под утро, у него появилась работа по выходным, телефонные разговоры, которые он предпочитал вести при закрытых дверях, ссылаясь на «бизнес-процессы».
Я больше не злилась на него, нет. Даже раз¬дражение ушло, осталась только озлобленность. Я больше не корила ни его, ни себя, предпочитая проводить вечера в компании подруг, у которых все шло практически таким же путем. «Нужно либо жениться, либо завести ребенка. А лучше все вместе», — советовали они. Я соглашалась, потому что у многих моих подруг имелось и то, и другое, что никак не сказывалось на их отношениях с муж¬чинами. Я решила выдержать паузу, посмотреть на все со стороны, прислушаться к себе, подождать чего-то, что, черт возьми, вернет нас в прежнее со¬стояние нежности. В ту зиму цветов. Я надеялась. Я верила. Я ждала, потому что просто не представ¬ляла, что делать…
Под Новый год мы обедали с Лилькой, которая снова вернула себе место самого близкого человека в моей жизни. Мы долго болтали ни о чем со всеми этими «как дела», «чего нового» и «какие планы». Под конец обеда она сказала, что у нее для меня есть неприятная новость. В общем, она «не хоте¬ла говорить», «решила не обострять», «вообще не любит эту грязь», но тем не менее я должна знать, что в среду Лилька видела Андрея целующимся с какой-то шлюхой в клубе «Осень ». Я закашлялась, Лилька стала колотить меня по спине, у меня брыз¬нули слезы, то ли оттого, что я поперхнулась, то ли… конечно, от услышанного. В течение получа¬са Лилька обрушила на меня все подробности той сцены, живописав все так, как умеют только самые преданные подруги. Я совершенно точно знала, что это не вранье, потому что в среду Андрей заявил¬ся в четыре утра, делая вид, что о-о-очень сильно напился. Мужчины почему-то уверены, что плохая игра в бухого — хорошая отмазка.
Приехав домой, я выпила полбутылки вина, дождалась Андрея и сообщила ему, что он может убираться на все четыре стороны без объяснений. Андрей покраснел, неловко попытался выяснить причину моего решения, а услышав, снова начал краснеть, нести всякий бред: «это было не то, что ты думаешь», «ты веришь этой идиотке?», «это наша сотрудница», и прочее. Последним аргумен¬том прозвучало «твоя Лилька сука, которая дав¬но меня хочет!». После этого я выставила его за дверь.
Мы не виделись неделю. Я не подходила к те¬лефону, когда он звонил, не отвечала на письма, вычеркнула его из ICQ, я думала только об од¬ном — чем Она лучше? Неужели Она может быть лучше меня? Нежность, трогательность… я баналь¬но налетела на обычное вранье. Может, это даже и не вранье, просто образ жизни? А может, причина во мне? Я сама изменилась, стала невнимательной, усталой, привыкла, наконец? И он не выдержал. Устал, взбесился, наделал глупостей. В общем, еще неделю я проводила вечера, борясь с чувством вины. Потом снова начала ходить на вечеринки, посещать клубы, однажды от отчаяния пошла це¬ловаться с малознакомым, но близко плясавшим экспатом.
А следующим утром поняла, что не могу без него. Я плюнула на условности и позвонила. Лучше быть счастливой, чем гордой. Он приехал че¬рез час. Квартира снова наполнилась Его запахом, Его голосом, Его милыми недостатками. Мы снова нырнули. Я зареклась общаться с подругами, за¬реклась думать о чем-то, кроме него.
Падать, погружаться, тонуть, терять точку опо¬ры… Страсть и осознание того, что можешь дышать и существовать только когда он рядом. Я готова прощать, забывать, любить, несмотря ни на что. И превращать себя тем самым в домашнее живот¬ное, готовое идти за своим хозяином на край света, только бы он шагал рядом. Я знаю для нас только один способ расстаться, но, черт подери, так тя¬жело на это решиться! Какая же я слабая! Нет, я не была такой, и, что самое приятное, не хочу та¬кой быть. Я верну все, чего бы мне это ни стоило. Я готова пожертвовать всем, что у меня есть, лишь бы больше не страдать, я смогу… Я обещаю тебе. Я тебя больше никогда не отпущу!
Следующие два месяца пролетели как сказка. Не хочется говорить банальность про «второй ме¬довый месяц», но так оно и получилось. Снег, в котором мы валялись, обжигал, лед на катке вы¬щерблен, в глинтвейне слишком много корицы, а на Патриарших прудах — слишком много людей. Мы ходили на все кинопремьеры в «Пушкинский», «Октябрь» или «Киргизию», кормили друг друга с ложечки десертами в «Шоколаднице», «Кофе-мании» или «Курвуазье», пили красное вино, ва¬ляясь в постели, исчезали на выходные, смотрели старые фильмы, фотографировали друг друга на улице. В общем, все было так хорошо, что, каза¬лось — лучше и быть не может. Потом наступил Новый год, который мы встретили вдвоем в Пра¬ге. Потом — Старый Новый год в обществе моих родителей. После трогательных семейных поси¬делок, когда родители разговаривают с твоим мо¬лодым человеком как с будущим зятем, когда твой молодой человек делает комплименты кулинарно¬му искусству твоей матери и долго курит на бал¬коне с отцом, сразу после Старого Нового года мы впервые серьезно заговорили о женитьбе. В конце января я забеременела.
Он примчался минут через сорок после того, как я сообщила ему по телефону эту новость. Помню тот ужин, дурацкие вопросы вроде: «ты хочешь мальчика или девочку?», приступы моей сентимен¬тальности, выборы места для детской кроватки, споры о том, можно ли покупать одежки и пеленки заранее или это плохая примета? Обсуждение имени будущего ребенка — час обсуждений мужских имен и два часа женских. Он больше хотел девочку. Той ночью я не могла уснуть от счастья. Вороча¬лась, вставала, сидела у окна на кухне, отправляла ему эсэмэски с признаниями в любви, чтобы они стали первым, что он прочтет, проснувшись. Все эти милые, почти уже семейные радости, приятные хлопоты и горячие признания продолжались еще три дня. На четвертый день Андрей исчез…

Когда он уходит, ты сходишь с ума. От горя, от ревности, от обиды. Он, такой нежный, такой тро¬гательный, такой любящий — он просто не мог это¬го сделать. Сначала ты просто не понимаешь, что произошло, — обзваниваешь его друзей, знакомых, случайных знакомых, опрашиваешь подруг, думая, что с ним что-то случилось. Но те лишь разводят руками или мычат, что недавно видели его, но «не очень уверены, когда точно». Ты начинаешь думать о самом страшном: его сбила машина, у него серь¬езные неприятности, он попал в больницу, он… Лю¬бящее существо слепо. Нас бросают, нас втаптыва¬ют в землю, а мы ничего не видим. Верим, любим, надеемся. Понимание приходит позднее. Недели через две. Он ушел. Бросил. Предал. Убежал. Его больше нет рядом.
Боль постепенно сменяется чувством потери. Сначала ты перечитываешь все его эсэмэски, письма, перебираешь все фотографии, где вы вместе, долго вертишь их в руках, вспоминая обстоятельства, при которых они сделаны. На этой он стоит с букетом тюльпанов, сорванных в три часа ночи с городской клумбы, на другой вы сидите рядом на дне рожде¬ния Наташки, и все твои подруги рассматривают его с неподдельной завистью, на третьей (снимал Он), ты стоишь на палубе прогулочного теплохода с развевающимися волосами и солнечными зайчиками в уголках темных очков — после того как он щелкнул фотоаппаратом, вы долго пили красное вино, мечтали о детях и приняли решение позвать на свадьбу только шестерых самых близких дру¬зей («ненавижу толпу родственников и приятелей, сидящую за столом буквой «Т» — сказал Он). Ты рыдаешь над этими снимками, выкуривая по три пачки сигарет в день, бегаешь к каждому телефон¬ному звонку, чувствуя, что сердце стучит где-то в области диафрагмы, просыпаешься ночами оттого, что тебе слышится, будто пришла эсэмэска, сводишь разговоры с подругами к обсуждению своих переживаний. Нет, тебе не нужно их сочувствие, утешение, советы и обнадеживающие слова о том, что все проходит. Все, что тебе нужно — это упо¬минание его имени, рассказы о том, что его где-то видели в одиночестве. В общем, пускай они говорят что угодно, лишь бы о нем…
Потом ты начинаешь ощущать потерю физи¬чески. У тебя скачет давление, постоянно слезятся глаза, тебя преследуют головные боли, чередую¬щиеся с бессонницей. Любые, даже самые пошлые песни, в которых упоминается измена, расстава¬ние или смерть, заставляют тебя плакать. Ты до¬ходишь до того, что, услышав топорную рифму «знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног» говоришь себе «это про нас». Земфира, МакSим, Shinead O'Connor, Cardigans, Bryan Ferry — теперь твои любимые исполнители. Не го¬воря уже о George Michael. Внезапно расплакать¬ся у маникюрши теперь для тебя обычное дело. А сколько мелодрам ты пересмотрела, предаваясь фантазиям о том, как он внезапно поймет, что ему нужна только ты, и захочет вернуться… Но разум знает: не захочет. Невозможно пробить стену рав¬нодушия. Он не вернется. Со временем все чаще в голове пульсирует: он не вернется. И все реже: а вдруг… В конце месяца ты решаешься. Убираешь эмоции, перестаешь надеяться, включаешь логику и отключаешь телефон. Последнее, о чем ты дума¬ешь перед абортом, — хорошо что маме ничего не сказала. Будто дернуло тогда что-то: «Не спеши». Возвращаешься из больницы с ощущением пор¬ванной тряпичной куклы. Тяжело. Дико тяжело. Особенно по ночам. Ты разучилась спать одна. «Донармил», «Ксанакс» и «Персен» становятся постоянными спутниками зарядки для телефона на твоей тумбочке (ты заряжаешь телефон везде, где есть розетка, понимая, что, если батарея вне¬запно сядет, сойдешь с ума. Телефон теперь всю¬ду с тобой — на переговорах, в солярии, в туалете, в… нет, в бассейн ты больше не ходишь по той же причине). Ты пробуешь пить, но не помогает. Не то чтобы тебя смущала утренняя помятость лица (учитывая ежедневно опухающие от слез глаза, это не проблема), просто тебя даже алкоголь не берет. В какой-то момент тебе приходит мысль о наркотиках, но все-таки ты родилась в приличной семье, где мама, женщина с твердым характером, внушала тебе, что все, что ты делаешь, ты делаешь для будущих детей. Господи, как же ты хотела от него ребенка!..
При мысли о ребенке, которого не захотел он, тебя перекашивает от злобы. Ты снова рыдаешь над вашими снимками, потом рвешь самые трогатель¬ные из них и выбрасываешь в помойку. Выкурив пачку сигарет, вновь заливаешься слезами, пере¬тряхиваешь помойное ведро и неумело склеиваешь скотчем обрывки фотографий, потому что все еще надеешься. Тебе бы самое время сейчас умереть, но даже этого ты не можешь себе позволить. И дело тут не в мучительном выборе между горстью снот¬ворного, выхлопными газами или вскрытыми вена¬ми. Ты все еще надеешься, что именно в этот мо¬мент он позвонит в дверь (по телефону, выйдет в ICQ, пришлет эсэмэску или письмо), а ты уже не сможешь ответить…
Ты живешь непрерывным ожиданием. Потому что тот, с кем тебе было так хорошо, не может не вернуться. Ведь так, как он любил тебя, он боль¬ше никого не полюбит. Не сможет, не выйдет, не хватит сил. Просто он этого еще не понимает. Ему нужно еще совсем чуть-чуть времени на то, чтобы вспомнить тебя. Развернуть машину, выбежать из дома, сорваться с вечеринки, убежать от друзей и… вернуться…
Он же знает, что ты его ждешь… вчера, сегод¬ня, завтра, всегда, всю жизнь. Честно говоря, ты больше ничем и не занимаешься. Дома, на улице, на работе, на переговорах, в машине, в гостях… ты ждешь… В это время моим любимым видео стала песня грузинского певца Дато, где по стеклу ри¬суют песком. Интересно, он его видел? Сцена, над которой я каждый раз рыдаю — это та, где человек сидит под деревом и смотрит на лебедя. Впрочем, теперь я рыдаю над каждой подобной сценой да и без сцен тоже…
В течение полугода ты вновь и вновь прокру¬чиваешь всю историю вашей любви. Ты пытаешь¬ся примерить на себя чувство вины, объясняя его поступки, раздражение и последующие измены собственной невнимательностью, неспособностью к компромиссам, твердолобостью в попытке навя¬зать ему свою модель совместной жизни. Ты вспо¬минаешь, как обижала его пустой ревностью, по¬дозрениями, сколько времени проводила с подру¬гами, как одевалась дома (бесформенный халат и мягкие тапочки), забывала краситься, ерничала по поводу вашей сексуальной жизни. Ты, именно ты, глупая, надменная стерва, подтолкнула его к изме¬не. Ты вспоминаешь события и диалоги, которые он скорее всего и не помнит, зато ты теперь точ¬но знаешь, что именно они стали первопричиной вашего будущего разрыва. Дура, идиотка, тварь, сука — будь ты хоть на йоту умнее, все было бы хо¬рошо, вы до сих пор были бы вместе. Если бы тогда ты повела себя так, сказала бы то, сделала бы это… Неспособность что-либо изменить ввергает тебя в хроническую депрессию. Ты уже не плачешь, потому что больше просто не можешь…
Через год ты медленно погружаешься в апа¬тию. Каждый новый день похож на предыдущий: дом — работа — дом. Ты не ходишь на вечеринки, не встречаешься с подругами, не ездишь к родителям, не выходишь в Интернет — ты просто не хо¬чешь случайно услышать сплетню о нем, его дру¬зьях, новость, связанную с его бизнесом, — да что там, любое упоминание персонажа, носящего его имя, вызывает у тебя тоску. Ты перестаешь смот¬реть фильмы, которые вам с ним так нравились, переключаешься на другую волну, когда по радио звучит его любимый трек, стараешься ездить мар¬шрутами, пролегающими подальше от его дома, его привычных магазинов, ресторанов и кафе. Тебе уже все равно. Ты все чаще отключаешь мобиль¬ный, потому что некому тебе звонить. Все, что вче¬ра казалось таким значимым, сегодня не имеет ни¬какого смысла. Даже набранные тобой шесть кило¬граммов не вызывают ничего, кроме раздражения, вызванного необходимостью покупать новые вещи. Дело не в деньгах, просто тебе не хочется лишний раз выходить из дома. Постепенно ты учишься забывать и в какой-то момент действительно ощуща¬ешь провал в памяти. У тебя и в самом деле ничего не осталось — ни любви, ни боли, ни тоски, ни на¬дежды, ни будущего. В принципе, жизнь законче¬на. Выброситься бы из окна, да родителей жалко…
Жизнь больше не вызывает никаких эмоций — ты равнодушно смотришь душераздирающие новости о брошенных грудных детях, перестаешь подавать на улице бабушкам, проходишь мимо бездомных щенков, выключаешь телевизор, когда случайно натыкаешься на сериал о любви. Даже случайно найденная коробка с тремя его записками доволь¬но быстро оказывается на помойке — на полку не положишь, только пыль собирать. Тебе начинают нравиться идиотские шоу типа «Аншлага», «Нашей Раши», «Фабрики звезд» или концертов звезд отечественной эстрады. Позже в твоем доме по¬являются компакт диски P. J. Harvey, Pink, Дианы Арбениной, кино с Марлен Дитрих и Ренатой Лит¬виновой. Нет, лесбийская любовь тебя не притяги¬вает, отнюдь. Просто теперь ты знаешь, что нужно как-то жить без него…
Для начала ты покупаешь абонемент в фитнес: беговая дорожка, тренажеры, бассейн, сауна, мас¬саж. За три месяца теряешь пять килограммов. Меняешь макияж, косметический салон, солярий, маникюршу и гардероб. Между делом меняешь стрижку, которую носила последние семь лет, и те¬перь ты рыжая. Можно было бы и работу сменить, да тебя, как назло, повысили. Но это не страшно, на работе ты не особенно и распространялась о своих отношениях. Ты подумываешь о тату — не «сделать или нет», а в смысле выбора рисунка. Каждый день встречаешься со своими прежними подругами, а когда они заняты, встречаешься с новыми. Ты меняешь авто, начинаешь ориентиро¬ваться в новых модных ресторанах, клубах и кафе. Ты посещаешь все кинопремьеры и пару концертов в месяц. Вот только с книгами у тебя не складыва¬ется: прочитанные раньше разонравились, а новые не находятся. Глянцевые журналы читать ты так и не начала — сказывается воспитание. За последние полгода ты четыре раза была за границей.
Главное, что окончательно возвращает тебя к жизни — это развод близкой подруги с мужем (восемь лет в браке, двое детей). Ты искренне со¬переживаешь и бросаешься ей на помощь. Тебя распирает от чувства собственного мессианства. Одновременно ты пускаешься в жесткие загулы, чередующиеся с еще более жестким воздержани¬ем. Твоя основная задача — дать всем, чтобы это выглядело так, будто не даешь никому. Ты редко пользуешься презервативами, еще реже — теста¬ми на беременность, а с гинекологом встречаешь¬ся только потому, что это твоя подруга. Ты абсо¬лютно уверена, что с тобой ничего не произойдет, по крайней мере, пока он не встретит тебя: такую яркую, блистательную, в окружении молодых, бо¬гатых поклонников и завистливых подруг. Встре¬тит — и тут же скончается от воспоминаний. И ты идешь туда, где он может быть или где бывал, де¬лаешь вид, что тебе весело, что все и вправду хоро¬шо… Но себя не обманешь — на самом деле все это ужасно, и очень больно. И можно как угодно хо¬рошо выглядеть, купить новое платье, сделать но¬вую прическу, — тоску в глазах не уберет никакой мейкап. Но время идет, а он тебя все не встречает. Иногда ты плачешь (в основном по пьяному делу), изредка посещаешь стриптиз-клубы типа «Крас¬ной Шапочки», еще реже уезжаешь с барменами (любовников пока хватает). Ты начинаешь мстить всем остальным. Всем, кто оказался ПОСЛЕ. Ло¬маешь людей как сухие ветки, особенно тех, у кого чувств больше, чем у него.
Все окончательно ломается, когда к той под¬руге возвращается муж, а другая подруга рожает ребенка… в этот день в тебе укореняется мысль о необходимости выйти замуж. Желательно поско¬рее. Мстить уже нет желания, хочется устраивать собственную судьбу. Как-то вечером ты понима¬ешь, что изменилась. Можно сказать, превратилась в злобную стерву, но в действительности просто повзрослела. Выкарабкалась, выпуталась, не сло¬малась, забыла, отпустила…
Больше года у тебя все хорошо. Заботливый муж, уютный дом, карьерный рост, преданные под¬руги, которые советуются с тобой по любому пово¬ду, считая тебя самой мудрой и замечательной. Ты отдыхаешь за границей не менее шести раз в год, часто меняешь любовников, еще чаще — машины. Ты научилась жить рационально, преданная се¬мейному очагу. Ни одной из историй ты никогда не дашь перерасти в роман, потому что очень хорошо понимаешь, что твой муж — абсолютная редкость и невероятная удача. Это единственный человек, к кому ты испытываешь уважение, и кого ты никогда не предашь.
В принципе у тебя все хорошо. Да что там — просто отлично! Твоя жизнь похожа на хорошо снятое кино с огромным бюджетом. Фильм про¬должается, и, кажется, будет длиться бесконечно, пока в один прекрасный момент твоя близкая под¬руга не рассказывает тебе о сумасшедшем романе с молодым американцем русского происхождения. С мужчиной, каких, как ей кажется, уже не быва¬ет в природе. Трогательным, нежным, доверчивым, сводящим с ума.
Я слушаю ее рассказы о совместном отдыхе, бу¬дущей женитьбе, детях. О том, как его глаза блес¬тят от подобных разговоров. Я криво усмехаюсь бросив:
— Когда-то я знала подобного мужчину.
Мой сарказм улетучивается в тот момент, ког¬да она гордо демонстрирует его фотографию в журнале, рассказывая, что «журналистика — его хобби, хотя с таким талантливым пером он мог бы сделать ее второй профессией». Решение возника¬ет само собой. Нет ни отчаяния, ни ревности, ни потери сознания. Единственное, что могло бы меня выдать — это побелевшие костяшки сжатых в ку¬лаки пальцев.
— Лена, скажи, пожалуйста, он часто называет тебя зайкой? — спрашиваю я ее напоследок. В прин¬ципе, она могла бы даже не отвечать.

Отрывок из: Сергей Минаев
The Телки.

0

38

http://i032.radikal.ru/0806/f0/a0485a52b20b.gif

0

39

Я поражаюсь изобретательности руссих людей:
Один мой знакомый общался с девушкой Вконтакте и все хотел прислать ей домой цветы, но никак не мог узнать номер квартиры...знал только номер дома, в котором она живет...
Так вот, однажды ночью, он отправил ей, сделанное им видео в котором ничего не было кроме быстро меняющихся цветов картинки, и посоветовал смотреть во весь экран...она все сделала как он просил...А в это время 2 его друга стояли по разные стороны дома и палили в каком окне начнется эта "цветомузыка".
Цветы прислал. Уже 3 года вместе...
(с)

.
Вот это я понимаю...

+1

40

да уж, не каждый способен сегодня на подобное

0

41

Молодца,продумал...Дева видать)))

0

42

Даже если я умру
Синий вечер едко просочился сквозь сумерки, сделал город таинственным, как лицо женщины под чадрой.
- Даже если я умру, всё равно не перестану ощущать твою нежную руку в моей.
- А ты собираешься умирать?
- У твоих ног – когда угодно.
Полина передёрнула затвор «Макарова» и мазнула стволом по лбу Дениса. Чёрный глазок жёстко, холодно упёрся в переносицу.
- Твёрдая рука? – коротко и зло спросила она.
- Жми! – так же коротко ответил Денис, спокойно глядя ясными глазами в лицо Полины.
Они с минуту смотрели друг на друга, и Денис снова подумал о том, какая странная у них любовь. Он совершенно точно знал, что Полина жить без него не может.
- Я тебе говорил, что ты можешь взять мою жизнь в любой момент, но хочешь ли ты этого? Кому тогда будешь делать больно?
Денис зажал ствол в руке и перетащил к сердцу.
- Паф! – крикнул он и засмеялся.
Рука Полины дрогнула, но на курок не нажала.

Она улыбнулась криво, разъела взглядом, и Денису в который раз показалось, что его режут по живому.
Лицо у Полины было худое, красивое, с зелёными раскосыми глазами. Бывало, полоснёт ими, как бритвой по небритому горлу.
- Я люблю, когда ты злишься, - сказал Денис, до неприличия пристально впиваясь взглядом в это лицо, - только тогда в твоих глазах мерцает абсолютная истина.
- Истина сама по себе - понятие абстрактное, - сказала Полина и вдавила ствол в грудь Дениса. - О какой истине ты говоришь?
- Ты ангел, а я ничтожество. Жаль, что ты не сможешь выстрелить.
Полина молчала. На какую-то секунду её взгляд стал отсутствующим, Денис даже подумал, что она и в самом деле нажмёт на курок.
- Ты ангел бесстрашия, у которого очень острые перья, - снова сказал он, - если быть не с тобой, то зачем вообще быть?
- Тогда, вместо признаний в любви, расскажи самую гадкую мерзость из своей жизни, - приказала Полина.
Потом непривычно мягко улыбнулась красивым ртом, села напротив Дениса и положила пистолет на колени.
- Господи, как ты прекрасна! – с тоской сказал Денис. – Я раньше думал, что у женщины не может быть таких глаз. Я хочу, чтобы они были последним, что я увижу. Иногда, когда меня слишком сильно тянет к тебе, я боюсь за свою волю, ухожу и снимаю проститутку.
Лицо и шея Полины стали твёрдым белым мрамором.
- Ты знаешь, что мучительно похожа на доведённый до совершенства образ Нефертити? - спросил Денис. – Поэтому, обожая тебя, я выбираю самых уродливых баб.
- Чем отличается проститутка от обычной женщины? – сухо спросила Полина.
- Да ничем, только раздолбанным телом, - сказал Денис и пожал плечами. – В первый раз это произошло, когда я «насовсем» ушёл от тебя прошлым летом. Я так тебя ненавижу и так люблю, что когда-нибудь убью или покалечу, если ты раньше не сделаешь этого со мной. Вот сейчас, например.
- Расскажи мне про них, - спокойно сказала Полина и чуть шевельнулась в кресле, мрамор ожил. - Мне интересно, какие это женщины…
- Первая была старше меня лет на двадцать. Снял на вокзале. Они ночью сидят на лавочках в аллейке и кого-нибудь ждут. Я долго выбирал самую страшную, ведь твой прекрасный образ стоял перед глазами. Уже говорил, что она была старой? Невероятно истасканная, обвисшая баба, полностью обвисшая, пьяная и голодная. Она сказала, что пойдёт со мной за трёшку, а я пообещал накормить её в забегаловке и взял бесплатно.
- Девушку нужно сперва накормить, а потом уже использовать, - зло сказала Полина, ревниво завозилась в своём кресле, и сердце Дениса сладко заныло.
Он улыбнулся.
- Предложенный ею оральный секс не заполнил внутренней пустоты от утраты тебя, - продолжал Денис, - поэтому я её убил. Она работала в старом привокзальном складе, там легко убивать. Я взял с пола белый кирпич и тремя ударами сделал его чёрным и лаково-блестящим в лунном свете. А на следующий день ты мне позвонила. Помнишь, я пришёл в идеально-чистых джинсах? Я шёл с готовностью тебя убить, я четвёртый год хожу к тебе с этой готовностью.
Глаза Полины были сухими, она смотрела зло и внимательно.
- А когда ты прогнала меня в следующий раз, я напился пьяным и снял красивую, разговорчивую шлюху. Кудрявую такую, смуглую. Она спросила, ко мне или к ней мы пойдём, и мы пошли к ней. Я никак не мог кончить и целую ночь над ней работал, а утром спросил, сколько с меня, она улыбнулась и сказала, мол, сколько дам, видно, ей понравилось. Тогда я накинул пустой мусорный пакет ей на голову и немного подержал, совсем чуть-чуть. Мне хотелось тебя, не её, а тебя не было ни в ней и нигде.
- Мне никогда не нравилось твоё чувство юмора, - сказала Полина, и Денису показалось, что её голос дрогнул.
- Моя вера в тебя заменяет любое чувство, - заметил он. - Следующая шлюха мне попалась днём и совершенно случайно. Она шла впереди меня, я даже не смотрел в её сторону и не думал о ней, тётка сама меня окликнула и спросила, можно ли носить такую юбку. Это была жирная, очень бледная баржа, с двойной жопой. Одна росла на обычном месте, вторая на месте талии. Лицо у бледной баржи было жутким и опухшим от водки, я тогда поразился его контрасту с твоей небесной чистотой. Скользкие от крови ступени парадной до сих пор помнят в её доме.
- Ты шутишь, - с уверенностью сказала Полина, улыбнулась, встала со своего места и села Денису на колени.
Она всегда это делала так внезапно, двигалась так легко и грациозно, что Денис каждый раз терялся, как подросток.
- А зимой я ходил на речку топиться, - очень просто, как бы между прочим, произнёс он, - взял лом и стал долбить лёд. Продолбил дырку, а лом из рук выскользнул и утонул. Я развернулся и в первый раз пошёл кого-нибудь искать именно для того, чтобы убить.
- Нашёл? – со странным волнением спросила Полина и положила руки ему на плечи.
Денис вздохнул от счастья и обнял её за талию. Он вспомнил Полину пятнадцатилетней девочкой, странно угловатой и подвижной, но с теми же рысьими глазами, правда, ещё немного наивными, и как странно он в неё влюбился.
Дело было летом, и Полина сидела на лавке у своего подъезда, босая, в зелёной майке, шортах, худая, смуглая от солнца, совсем как мальчишка, правда, ногти на ногах были накрашены. Рыжие волосы Полина красной ленточкой собрала в пучок на макушке. Она болтала с подружками, одна из которых была сестрой Дениного друга. Денис остановился переброситься парой слов и как придурок простоял чуть меньше часа. За это время он трижды видел, как по внутренней стороне руки Полины скользит к локтю капля пота, и каждый раз не мог сглотнуть. Девчонки принялись хихикать, а Полина как-то странно глянула и язвительно, криво улыбнулась, отчего Денису показалось, что его полоснули ножом. Она встала с лавочки, кивнула всем на прощание и повернулась боком. У неё был удивительный профиль.
Что сработало потом, Деня так и не понял. Скорее всего, полное отсутствие внимания с её стороны, потому что он совершенно сошёл с ума. Полина показалась ему таким волшебным существом, одновременно слабым, ласковым и жестоким, что Денис и опомниться не успел, как попал в добровольное рабство. Учитывая разницу в возрасте, это было удивительно и очень неприятно. Он – после армии, видный парень с весёлым нравом и хорошей работой, и какая-то старшеклассница, пусть даже с профилем, но совершенно без груди. Ощутив свою зависимость, Денис попробовал дёргаться, но ничего не получилось. Нужно было найти что-нибудь, чем в свою очередь привязать к себе Полину. Поэтому Деня сперва приучил её брать у него деньги на конфеты, на мороженое с подружками, на сигареты со жвачками, а потом подпоил и лишил невинности. Эффект оказался не совсем таким, какого Денис ожидал. Полина перестала его пускать к себе домой и не брала трубку в течение месяца, а потом позвонила первая и попросила денег. Денис примчался, как ошпаренный, и тогда впервые натолкнулся на ледяной, отталкивающий взгляд. Правда, деньги Полина брала по-прежнему. Она, видимо, мучалась от этого и ненавидела себя, потому что крепко издевалась над Деней и больше уже ни разу его к себе так и не подпустила.
Кто никогда не любил, тот не поймёт, почему Денис не плюнул и не нашёл себе другую девушку. Он добросовестно пытался и даже прожил некоторое время с красивой и бойкой молодой бабёнкой, но его немилосердно тянуло назад, к Полине, и он каждый раз к ней возвращался, как к торжествующему злому гению внутри самого себя. После бесчисленных ссор и примирений Полина стала к нему относиться с удвоенной ненавистью.
Они взаимно издевались друг над другом ещё года два, а потом Полина нанесла Денису по-настоящему болезненный удар. Она взяла и вышла замуж. За другого, почти незнакомого человека. Денис чуть с ума не сошёл, когда однажды Полина заявила, что на следующей неделе у неё свадьба и что их отношения полностью закончены. Денис не сдержался и влепил ей такую пощёчину, от которой Полина свалилась на пол, как кулёк с мукой. Через день он купил у знакомого пацана пистолет, с которым и пошёл поздравлять молодых в ЗАГС. Деня, как дурак, до полудня торчал среди нарядных машин, облаков гипюра и пьяных гостей с цветами в руках. Позже оказалось, что роспись Полина заказала на выезд, в ресторан. Если бы Денис знал, в какой именно, то легко пошёл бы и туда.
После свадьбы Денис закрылся в себе и чуть не стал человеконенавистником. Он болел Полиной тяжело и долго и, наконец, уже совсем было излечился, как вдруг она позвонила и попросила о встрече. Денис пошёл к ней, как птица к змее. Он окончательно плюнул на остатки гордости и жалкие попытки устроить личную жизнь. Мытарства, которые душа человеческая проходит после смерти, показались бы Денису ерундой по сравнению с тем временем, когда он не видел Полину и видеть не хотел.
Встреча получилась очень странной. Полина бросилась ему на шею. Она так горько заплакала, что, казалось, сейчас умрёт, и Дене стало понятно, как сильно она его любит. Никогда, ни раньше, ни позже, он не был более счастлив.

0

43

Но буквально через минуту Полина оттолкнула его с прежней и даже большей ненавистью. По каким-то непонятным для Дениса соображениям она считала его виноватым в своём замужестве. Деня и сам много думал об этом, потому охотно принял всю вину на себя.
С тех самых пор, уже четыре года, Полина третировала его, как хотела, правда, денег больше не брала. Денис люто ненавидел её и как маньяк ждал каждой минуты, которую они смогли бы провести вместе.
Иногда, когда Полина была очень доброй, она садилась к нему на руки, вот и всё.
Сейчас она, видимо, была очень-очень доброй, потому что ещё и улыбалась не криво, а по-человечески, всем ртом, мягко и тепло.
- Ты же всё наврал, чтобы меня рассмешить? – спросила она.
Денис внимательно посмотрел на Полину.
- Конечно, - спокойно сказал он. – А тебе хотелось бы, чтобы это было правдой?
- Не-е-ет… - протянула Полина и поёжилась.
- Тогда это неправда, - пожал плечами Денис.
- А что топиться ходил? – спросила она.
- А это правда, - с улыбкой ответил Денис.
Ему хотелось польстить Полине.
- Но ведь это было бы совершенно бессмысленно, - серьёзно сказала Полина, особенно налегая на слово «бессмысленно».
- Конечно, некого было бы мучить, пришлось бы мучить мужа, - язвительно заметил Денис.
Полина нахмурилась и ящеркой соскользнула с его колен.
- Кстати, тебе пора, - заметила она. - Он скоро придёт.
- Чего ты не бросишь мужа и не уйдёшь ко мне? – не сдержался Денис.
- Ты не понимаешь, - строго сказала Полина, - Мы с тобой замучим друг друга до смерти, а с ним мне хорошо и спокойно.
- Но всё-таки чего-то не хватает. Иначе зачем я здесь? – с ухмылкой сказал Денис, забрал у Полины свой пистолет и начал обуваться.
Полина молча постояла над ним, потом открыла двери и невзначай заметила:
- Да, кстати, совсем забыла… У меня два месяца беременности.
Денис замер на месте.
- От кого? – глупо спросил он.
- От мужа, конечно, - рассмеялась Полина, - Не от тебя же.
Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке.
Прошло несколько минут, а Денис всё стоял у неё перед дверью, как оплёванный, и не мог заставить себя пошевелиться. Это был очередной меткий Полинин удар. Если она задалась целью свести его со света, то у неё хорошо получалось. Зачем оружие, если можно убить словом и отношением?

Домой Деня не пошёл. Сперва хотел найти каких-то приятелей, а потом передумал, купил бутылку водки и «киндер-сюрприз», сел на ступеньке возле супермаркета, выкушал водку винтом и вернулся за новой бутылкой. Вторая пошла лучше.
Денис открывал киндер-сюрприз и думал:
«Кто-то выигрывает, а кому-то достаётся. Мне досталось. Потому приходится выпивать полторы бутылки водки за двадцать минут… Полину нужно либо уничтожить, либо терпеть… Лучше - уничтожить»
Внутри конфеты лежал расчленённый мамонт из «Ледникового периода». Денис собрал его полупьяными пальцами, посмотрел на игрушку с минуту, а потом стал плакать и бить мамонтом по ступеньке. Рядом с ним кучкой собрались таксисты. Сперва они просто смотрели, а потом стали говорить обидные вещи, показывать пальцами и смеяться. Денис одним духом опустошил бутылку, встал со ступеньки, вынул из кармана пистолет, передёрнул затвор и молча пошёл на таксистов. Смех затих. Лицо у Дениса была значительным и страшным, как у любого человека, который по живому вырезал у себя из груди остатки сердца. Таксисты благоразумно разошлись по рабочим местам, две машины немного отъехали – мало ли. Денис немного постоял на месте рассосавшегося скандала, а потом опустил голову и пошёл домой. В одной руке нёс пистолет, а второй вытирал пьяные слёзы. Шёл по пустынной улице и не знал, о чём думать. В голове было гадко. Он брёл от фонаря к фонарю и по нескольку минут стоял под каждым, в кругу света, собираясь с мыслями. Под последним фонарём лежала мёртвая рябая собака. Денис глянул на неё и покачнулся. Его развернуло на сто восемьдесят градусов, Деня запел глупую песню, подцепленную в супермаркете, и пошёл в ларёк за пивом.

Утром он проснулся в своей кровати, больной и несчастный. Денис не сразу понял, где находится и что с ним происходит. Матери дома не было. На тумбочке жизнеутверждающе лежал чудом не потерянный пистолет.
Деня со стонами сполз с кровати, сунул пистолет в носок и запихнул в дыру под ванной, чтобы хоть на время с глаз долой. «Пулей не похмеляются», - подумал он, принял душ и полез в холодильник. В холодильнике лежали половина жареной курицы и пакет кефира.
«Что такое на самом деле любовь? - думал Денис, доставая курицу. - Это смерть, отложенная на всю жизнь. Она легко найдёт тебя в любой момент, поцелует и уйдёт, а ты останешься в холодной постели. Даже последние сволочи хоть раз в жизни да чирикают в своих идиотских терновниках…»
Он выпил стакан кефира, поставил тарелку с курицей на стол и стал думать, что бы от неё отрезать, но тут его внимание привлекло какое-то движение внутри тушки. Денис кряхтя присел на корточки и заглянул в курицу. По стенкам печёного животика ползала огромная, чёрная, блестящая, вся слипшаяся муха, обалдевшая от жира и холодильника. «Я сейчас сам как эта муха, - с тоской подумал Денис. - У меня тоже слипшиеся крылья…»
Они с мухой доели курицу. Иногда он пальцем передвигал муху из самых вкусных мест.
- Подвинься, дорогая! – говорил Денис и ел.
После завтрака он выкинул кости вместе с сотрапезницей в ведро и снова подумал: «Вот и меня, как эту муху, выбросили. А ведь я даже на пиру не погулял, как она»

Полина позвонила через неделю.
- Ты не сходишь со мной на анализы? – виноватым голосом спросила она, и прибавила: – А то я уколов боюсь.
Денис вскипел от злости, наговорил ей гадостей, оделся и пошёл встречать, замирая от радости и волнения. Полина была бледна и сдержанна.
- Ты такая красивая сегодня и всегда, - сказал Денис. – А если нас кто-нибудь увидит и мужу передаст? Или ты сама этого хочешь?
- Мне всё равно… - пожала плечами Полина. - Я же тебя люблю, а не его.
Денис обалдел. Полина впервые в жизни признавалась ему в любви.
- Тогда бросай его, и всё! - горячо сказал он.
- Муж зарабатывает больше тебя, - просто, обыденным голосом ответила Полина, и до самой поликлиники они молчали.

В женской консультации Денис чувствовал себя неуютно. Правда, кроме него там были и другие мужчины, но они водили под руки своих собственных бегемотиков.
Они гордились будущим отцовством, а Деня снова страдал.
У Полины брали кровь на анализ, а он держал её за руку и мучился.
В кабинете врача, пока Полину мерили в разных ракурсах и взвешивали, чуть под землю не провалился. Особенно неприятно было, когда красивая блондинистая участковая Полины посмотрела на него серыми глазами поверх круглых очков и серьёзно заметила:
- На этом сроке интимная жизнь противопоказана. Берегите жену.
Полина видела, что Денис страдает, и улыбалась, как сытая кошка, но после поликлиники согласилась зайти к нему на чай. Возможно, ей тоже хотелось поговорить серьёзно.
«Скажу ей, пусть выбирает, - подумал Деня, - либо муж, либо я». Дома он включил водный фильтр, поставил под него большой кувшин и развалился в кресле. Открыл, было, рот, чтоб высказаться, но сделать это не получилось, он глубоко вздохнул.
- Ты хотел покоя? – спросила Полина и сморщила красивый нос.
- Я всегда хотел только тебя, но без взаимности, а теперь ты ещё и беременна от мужа.
Разговор не клеился. Полина посмотрела на Дениса странным долгим взглядом, а потом непринуждённо встала и в один коротенький шажок оказалась перед ним на коленях. Она улыбнулась, прошлась двумя пальцами по бедру Дениса и расстегнула его джинсы. Деня обалдело схватил эту руку, но вторая рука проникла гораздо глубже, отчего сладко замерло сердце и сжались мышцы мошонки.
- Ты чего? – растерянно спросил он.
- Думаешь, я тебя не хочу? – ответила Полина. – Но ты же слышал, мне сейчас нельзя. Поэтому просто расслабься…
Денис закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Навстречу рукам Полины ощутимо двинулась плоть. Полина немного раздвинула колени Дениса и стала совсем близка. Денису показалось, что всё его тело сделалось плюшевым, кроме, пожалуй, одного места. Сердце билось через раз от глубокой, засасывающей нежности этой странной, ласковой и жестокой женщины. Горячий и влажный рот Полины становился всё быстрее, а язык искал и находил самые чувственные многоточия…
Денис еле сдерживался, чтобы не закричать от поглотившего его удовольствия. Он ещё больше зажмурился и простонал:
- Сильнее! Крепче!
И стало сильнее и крепче. Мысли разбежались, как тараканы при свете лампы, от смешанных чувств и сухих ловких пальцев Полины. А когда горячий и твёрдый язык с бешеной энергией стал ощутим практически везде и одновременно, у Дениса возникло ощущение, что его тело стало стеклянным, прозрачным и в любую минуту может разбиться на тысячи острых осколков.
Забытая вода текла из фильтра тонкой струйкой. Кувшин медленно наполнялся. Вода осторожно подобралась к его горлышку, на мгновение задержалась у тёмной кромки на самом верху, и хлынула вниз по стенкам.

0

44

Полина неподвижно сидела в кресле и смотрела в окно, а Денис поспешно вытирал воду на полу.
- Хорошо, что здесь плитка, - со смехом сказал он, - а то соседи снизу уже выбили бы дверь!
Деня в последний раз выкрутил тряпку, аккуратно развесил её на трубе под батареей, сполоснул руки и подсел к Полине.
- О чём ты думаешь, мой аленький цветочек? – спросил он и поцеловал её в шею.
- Ни о чём, - спокойно ответила Полина и пожала плечами.
В её лице уже не было ни следа недавних эмоций, зато Денис сиял.
- Ты моя очаровательная путеводная звезда, - сказал он. – Это было просто потрясающе. Как?!
- Да очень просто, - лениво произнесла Полина. – Я мужу каждый день минет делаю. Смотри, Денис, у твоих соседей банкет будет, вон, понесли установку для фейерверка. Знаешь, сколько такой стоит?
Денис замер, оглушённый. «Она делает мужу такой минет каждый день, – подумал он. - А я, как скотина, вымолил его чуть ли не на коленях, ценой бесчисленных унижений!» Но убил его не этот факт, а то, как спокойно Полина сообщила данную подробность своей интимной жизни. Буднично, скучая и рассматривая предполагаемый фейерверк. Почему-то именно фейерверк ворвался в мозги Дениса, зашипел, затрещал, как гремучая змея, и стал взрываться оглушительной канонадой. Денис вскочил. Из глаз, носа и ушей у него повалили синие, красные и жёлтые искры. Деня схватился за голову и закричал, как резаный. Он весь горел, особенно странное ощущение было в ногах, будто от колена и до лодыжки, по кругу, живьём сдирают кожу.
- Пошла вон отсюда, сука! – орал Денис. – Будь ты проклята! Чтоб ты сдохла! Убирайся к дьяволу, пока я тебя не убил!
Полина с ядовитым сарказмом на лице выпрямилась в кресле.
- Ты приползёшь ко мне на брюхе, как побитая собака, - спокойно и чётко сказала она.
Денис схватил Полину за шкирку, будто нагадившую кошку, выдернул из кресла и немного потрусил в воздухе. Ему хотелось избить её до полусмерти.
- Я беременна, - со злостью заметила Полина в его руках и расхохоталась. Денис поволок её к двери.
- Не от тебя беременна, - по дороге говорила Полина сквозь смех, - а от мужа, которому каждый день делаю минет…
Денис вышвырнул Полину на лестничную площадку, а вслед за нею вышвырнул босоножки на стеклянном каблуке и сумочку-сундучок.
- Сука конченая! – крикнул он и с силой захлопнул дверь.
Жжение в ногах утихло, но в голове продолжал хлопать и стрелять фейерверк, купленный соседями для банкета. Денис, как бешеный пёс, заметался по квартире. Он был в такой ярости, что даже забыл про пистолет под ванной. Денис вывернул на пол ящик комода, в котором лежали фотографии и документы, отыскал четыре фотки Полины и в клочья изорвал их зубами и пальцами, а потом вдруг увидел свой паспорт. Денис сглотнул и взял его в руки. «Точно, - подумал он. - А если нет, тогда я не человек, а собака. Я себя уже давно не уважаю, но я всё-таки человек. Точно, так и сделаю...»
Деня сунул паспорт в задний карман джинсов, бросил в рюкзак футболку, пару скрученных в узел носков и томик Гумилёва, быстро наскреб матери записку с обещанием позвонить, и бросился вон из квартиры. Он бежал к вокзалу так, будто фурии гнались за ним по пятам и рвали клочья мяса из спины. Фейерверк в голове немного стих, и теперь больше всего на свете Денис боялся передумать. Душа болела и просилась домой. «Ты же знаешь, что Полина без тебя жить не может, - сказал ему внутренний голос. – Она как всегда позвонит и попросит прийти». «И я, как побитая собака, приползу на брюхе», - яростно возразил ему Денис. «Так ведь к любимой», - вкрадчиво заметил внутренний голос. «К дьяволу!» - отрезал Денис и сел в попавшуюся электричку.

Следующие несколько дней были кошмаром, который Денис старался не вспоминать. Он чувствовал себя больным и разбитым, ругался с проводниками, ездил в тамбурах, читал Гумилёва и пил, если кто-нибудь ему наливал. Он трижды делал пересадки и уезжал всё дальше, увозя с собой свою боль и ненависть, которые были плохой пищей. Денис постоянно хотел есть. Денег у него было мало, занять у кого-нибудь на дорогу он не догадался и питался чем попало в привокзальных ларьках или покупал у бабки на перроне пирожок и долго его жевал, чтобы притупить чувство голода. Из болезненного, лихорадочного состояния его вывел дикий случай.
Денис проснулся ночью в тишине, поезд стоял в каком-то городе. Он справился о времени отправки, пересчитал мятые бумажки в кармане и выскочил на перрон. Денис присмотрел издали какую-то забегаловку и ринулся в ту сторону, но попасть на ужин так и не смог, случайно налетев в темноте на двух незаметных граждан подозрительной наружности.
- Осторожнее, сынок, - угрожающе-ласково сказал мужик с красивым орлиным носом и некрасивой плешью на голове. - Не толкайся. А вдруг я упаду, получу сотрясение мозга, заплатить придётся!
Второй хохотнул над остроумной шуткой товарища и пристально уставился на Дениса мутным взглядом говядины.
Ещё неделю назад Деня извинился бы и пошёл дальше, но теперешний Денис, взвинченный до последней степени, злой и голодный, хотел драться, поэтому он в свою очередь пристально уставился на мужиков и раздельно произнёс:
- Такое понятие, как сотрясение мозга, подразумевает под собой его наличие в черепе. Вы ни в чём не ошиблись?
Задетые граждане переглянулись.
- Эгэээ, малыш… Да ты дурак и хам, - сказал мужик с орлиным носом.
- А ну-ка извинись красиво, сучонок, - добавил второй, и быстро опустил руку в карман.
- Охотно! – сказал Денис и со всей дури, со всей своею злостью врезал между мутных глаз этому мужику, увернулся от кулака орлиного носа, схватил нож, выпавший из разжатой руки первого, и лезвием встретил летящее на него тело – раз, и ещё раз. Орлиный нос дважды хекнул, удивлённо спросил:
- Что ж ты делаешь, сука?
А потом схватился за живот, повалился на колени и навзничь.
Денис вздохнул, вытер нож об одежду упавшего. Тот, которого он ударил первым, медленно согнул ногу в колене и снова замер. Денис посмотрел на лезвие. Это был шикарный выкидной нож. Отличное, стальное лезвие с кровостоком, с удобной рукояткой - изделие золотых рук, томящихся за толстыми стенами.
Денис закрыл нож, сунул его в карман и быстро пошёл назад, к поезду. «Если меня повяжут, то накормят не раньше завтрашнего вечера…» - безразлично подумал он. Жрать хотелось страшно, но мандраж всех последних дней удивительным образом прошёл. Внезапно позади послышались торопливые шаги и голос:
- Парень, постой!
«Если это тот, первый, очухался, то надо тоже…» - спокойно подумал Деня. Он на ходу вынул нож, открыл его и развернулся всем корпусом, готовый ударить. К нему торопливо подходил совершенно незнакомый, ни разу не виданный человек маленького роста. Изящный, как танцор, и хрупкий, словно Кэн, муж куклы Барби. Не человек, а человечек. Человечек тяжело дышал и как-то странно смотрел на Дениса.
- Кроме меня никто не видел, - наконец сказал он.
Денис молча стоял с ножом в руке и смотрел в глаза человечку.
- А ты отчаянный, и видно, что не местный, - продолжал Кэн, - иначе знал бы, к кому лезешь, и не лез.
- Дальше? – коротко спросил Денис, сложил и спрятал нож.
- Я давно ищу такого, как ты, - продолжал Кэн. - Идём со мною, а? Выпить, закусить хочешь?
Денис секунду подумал и пошёл вслед за человечком к стоянке такси. Рюкзак с футболкой, носками и томиком стихов уехал в голубом вагоне без него.

В мужчине природой заложена тяга к крысиным бегам. Заработать побольше, залезть повыше, урвать послаще. Деньги – мужской макияж. У кого их больше – тот красивее для себя и людей. Кто-то склонен к крысиным бегам больше, кто-то меньше, но каждый в меру своих сил и способностей куда-нибудь бежит наперегонки с остальными. Женщине проще, с неё спрос невелик. Для неё семейный очаг и потомство главнее, но это не значит, что в крысиных бегах женщины не участвуют. Ещё как участвуют, только приоритеты у них другие – им хочется гламуру, но гламур, как и фарт, – один на всех, вот и выходит, что большинство женщин бывают обмануты в своих надеждах.
Однако, быстро бежать и высоко прыгать женщина чаще всего не способна, потому она старается изловить любого бегуна мужского пола. Особо жёсткая охота идёт на бегущих впереди фаворитов. Если женщина ловит кого-нибудь из бегунов, она впивается в него намертво, как клещ, и дальше уже просто погоняет, чтоб не слишком медленно бежал в сторону гламура, который, по счастью, совпадает с направлением фарта. Иногда из-за впившейся женщины бегун слетает с дорожки, но порой, даже с парой-тройкой кровососок на хребте, он способен просто на удивительные результаты.
Восемь бегунов из десяти обычно остаются за бортом, в разной, большей или меньшей степени покалеченные, и только единицы добиваются желанного первенства и хорошего макияжа.
Кто-то выигрывает, а остальным просто достаётся, потому что фарта на всех не хватает, но всё равно, все бегут, бегут, бегут…

Кэн оказался довольно неплохим человеком и отличным каталой. Почти семь лет Денис катался с ним из города в город и помогал уходить от неприятностей, которых было достаточно, но Денису с Кэном почти всё время везло, закон удавалось обходить, бандиты их не беспокоили. Работали они по старой и простой схеме: Кэн по наводке чистил фирмачей, Денис помогал забрать деньги, которыми Кэн впоследствии делился с ним, с наводчиком и со своей крышей. Деньги были лёгкие и текли сквозь пальцы, правда, время от времени Денис посылал приличную сумму матери. Женщин он себе принципиально не заводил, довольствуясь проститутками, с ними хоть понятно было, что именно ты покупаешь. К проституткам Денис относился уважительно, а не так, как большинство его коллег. «Проститутка тоже человек, - думал Денис, - Точно такой же, как я, просто работы у нас разные…»
Он ждал, пока образ Полины станет бледным и сотрётся из памяти, но полностью забыть её всё равно не мог и когда напивался, то впадал в лирику и начинал читать на память Гумилёва и Блока, чем очень веселил Кэна.
- Ну, ты и придурок, - улыбался Кэн. - Ты мне скажи, как в тебе всё это уживается?!
- В этом уживаюсь я, - отвечал Денис.
Когда ему становилось уж очень тоскливо, он шёл делать педикюр в одну цирюльню, где девушка, мастер педикюра, была немного похожа на его путеводную звезду. Тоже рыжая, стройная, зеленоглазая. Правда, без профиля, взгляда и улыбки, но, в общем, очень приятная девушка. Порой Дене приходило в голову пригласить её на ужин, но каждый раз он сдерживался. Ну её, ещё прилипнет. За Кэном тащилась прилипшая хуже жвачки женщина, смотреть на их отношения Денису было смешнее, чем «Ну, погоди!» Денис жил, как живётся, ничего не хотел, ничего не ждал, просто бежал по кругу рядом с Кэном, вот и всё.
Но Случай подкараулил Дениса сам и напал из-за угла, как пьяный гопник возле дискотеки. Тот самый Заветный Случай, которому был бы рад каждый участник крысиных бегов.
На первый взгляд дело было самым обычным, и ничто не предвещало дурного финала или крутого поворота в жизни, но фирмачи попались очень жирные, битком набитые зеленью. Они стали кричать, что их обобрали, охрана схватилась за стволы, в результате чего из номера гостиницы, набитого трупами, вышел один Денис, с огромными, во весь глаз зрачками, текущей царапиной на плече и с портфелем из светлой кожи. В нём лежала банка из-под томатного соуса, полная кокаину. Крышка на банке была зелёной, чуть темнее по цвету, чем остальное содержимое портфеля. Надпись на банке гласила:

Помидора!
Попробуй – тебе понравится!

Обалдевший, оглохший от стрельбы Денис спрятался под лестницей и подождал, пока мимо него с топотом пронеслись охранник с портье. А потом вышел на улицу, прыгнул в машину Кэна и раздавил педаль газа.
Кэн остался лежать там, наверху, с аккуратной маленькой дырочкой в переносице, развороченным затылком и Дениным горячим пистолетом в мёртвой руке. Маленький человечек и большой игрок окончил свою крысиную гонку.
Без единой мысли и капли сомнения Денис гнал машину домой, заливая в себя двойной экспрессо и втирая в дёсны кокаин, чтоб не уснуть за рулём. Рана была скользящей, она перестала кровоточить, когда он намотал повязку, но если бы в плече сидела пуля, ему пришлось бы туго. Фарт широко улыбался, Денис шел на шаг впереди остальных.
На половине дороги он бросил машину с ключами в замке, сел в электричку и вернулся в родной город точно так же, как уехал из него.

0

45

Вернулся – и очутился в старом, уютном мире детства. Дома ничего не изменилось, только мать постарела, осунулась.
- Ну, не плачь, ма, - сказал Денис. - Теперь у нас с тобой всё будет хорошо, я больше никуда не уеду. Почему бачок от унитаза течёт? Меня нет, так починить некому? Я же посылал тебе деньги.
- Зачем мне, старухе, деньги? – с обидой возразила мать. – Мне, одной, и пенсии хватало. Я их для тебя сберегла.
Денис чуть не заплакал.
- Ма-а-ам! Ну, какие деньги?! – с тоской сказал он. - Я так по тебе соскучился!
Денис спрятал портфель, пошёл в ванну и залез рукой в старый тайник. Ствол лежал на месте, правда, он подмок и отсырел, но это было поправимо.
Деня двое суток просидел дома, отсыпался, отъедался, лечил плечо.
Он наврал матери с три короба о том, где был и чем занимался, но спросить про Полину никак не мог, пока мать сама не сказала:
- А твоя Полинка-то с мужем развелась…
Сказала и отвернулась, она не любила Полину. Денис опустил голову и принялся рассматривать ногти на руке. Ноготь указательного пальца был весь жёлтый от табака.
- Давно? – равнодушно спросил он.
- Да года три уже. Потом ещё с каким-то жила, тоже разбежались, а потом и вовсе куда-то пропала, продала квартиру, что ли…
Денис почувствовал громадное облегчение с лёгким привкусом досады, как будто чаю с молоком хлебнул. Вроде и вкусно, но немного противно.
- Ты бы ещё покушал, сынок? – спросила мать.
- Не, ма, - отказался он. - Я лучше пойду по городу прошвырнусь, может, к ребятам зайду знакомым.
Он оделся в чистое, сунул пару сотен в карман, втянул дорожку и пошёл сперва по магазинам, а затем к приятелям.
Один друг Дениса уехал, двое сели, а остальные все до одного переженились, даже армейский дружок жил с миловидной женщиной, будто эпидемия прокатилась. Дениса везде встречали радостно, в связи с чем он вернулся домой только через сутки и только для того, чтобы взять денег.
- Ма, давно с друзьями не виделся, - виновато сказал он, чмокнул мать в щеку и снова улетел.
Неделю Денис гулял и поил толпу народа. Полины никто давно не видел.
«Я свободный человек! – думал Денис. – Всю жизнь начну заново. Прощай, путеводная звезда!»

Денис заказал сорокоуст о покойном Кэне, щедро пожертвовал на церковь, а заодно и подружился с протоиереем. Батюшка советовал прикупить недвижимости.
- Подумайте о престарелой родительнице, Денис Игоревич, - сказал он в частной беседе за бутылкой французского коньяка. – На старости лет нужно дать матери опору и благополучие. Отличный домик продаётся, в два этажа, с землицей, и дешево, я бы сам купил, да на что мне? А у вас семья будет.
- Да какая у меня семья? – отмахнулся Денис.
- Это сейчас вы бессемейный, но человек должен оставить потомство, - мягко произнёс батюшка и погладил бороду. - У меня прихожане есть, очень приличные люди, держат своё дело, у них дочь только институт закончила. Чудесная, благонравная девица!
- Хорошенькая? – глупо спросил Денис и устыдился.
- Кругленькая, как пышечка, - улыбнулся батюшка, - а главное, благонравная, очень приличная и верующая девица. Прекрасная мать и хозяйка получится. А у родителей серьёзное дело.
- Так что там с землицей? Думаете, выгодно брать? – быстро произнёс Денис.
- Очень выгодно, Денис Игоревич. Только дорожать будет.
«Прощай, путеводная звезда, - думал Деня, глядя в ночное небо, - яко познакомлюсь, аз окаянный, с благонравной девицей и женюсь, дабы оставить потомство…»
Но знакомиться не торопился, правда, дом посмотрел, одобрил и купил. Потом купил кабриолет красного цвета. И ещё кое-что полезное, но, по сравнению с домом, землёй и машиной, так, мелочи.

Однажды, субботним тёплым утром Дениса занесло на местный рынок. Намечались шашлыки. Он отправился выбрать мясо, заодно и в рыбный павильон зашёл. В рядах стоял крепкий, тошнотворный дух селёдочных бочек, речной рыбы и копчёной кильки. В воздухе вились полчища мух. Народ оживлённо гудел, толкался, торговался. Инвалид с баяном ходил по рядам и пел с пьяным надрывом: «А бееелый леееееебедь на прудуууу качает паааавшую звездуууу…» Грузчики грохотали тележками. «Ноги! Ноги! Ножки! – кричал грузчик, чтобы ему с тележкой дали дорогу, и, проезжая мимо жирной тётки рявкнул басом: - Окорочка!»
Денис пожалел, что не захватил с собою плеер. «Щуку копчёную возьму, что ли, - думал он. - И креветок килограмма с два, не забыть бы… А бееелый леееебедь на прудуууу… Тьфу! Вот дрянь…»
Он остановился перед каким-то прилавком, разглядывая рыбу, а потом поднял глаза и застыл соляным столбом, как жена Лота.
За прилавком, в жаре и вони, стояла его путеводная звезда и продавала селёдку.
В ту же секунду базар вымер, время остановилось. Вокруг Дениса наступила мёртвая тишина.
Полина была постаревшей, ужасно худой и какой-то замученной. Вокруг рта у неё прорезались морщины, на нижней губе безвольно висела незажжённая сигарета. Костлявые плечи сгорели и шелушились. Полина сутулилась. Рыжие волосы она остригла и выкрасила в блонд, что совершенно ей не шло. Денис просто поразился, насколько она изменилась. Он запросто мог бы пройти мимо и совершенно не узнать её.
«А ведь я её больше не люблю!» - со страхом подумал Денис и вдруг ощутил тяжелое, по-настоящему непоправимое горе.
- Вам чего? – грубо спросила Полина, подняла на него глаза и тоже замерла, как будто заглянула в лицо Горгоны.
Она смотрела на Дениса, и тот вдруг увидел себя со стороны – дорого одетый, подтянутый, ухоженный, чисто выбритый молодой мужик, поражённо её разглядывающий. А потом во взгляде Полины сквозь безграничное изумление проступил самый настоящий ужас. Она густо покраснела и дважды моргнула, совершенно беспомощно, не отводя глаз от его лица. Никогда раньше у прежней, наглой и гордой Полины не было такого униженного взгляда. Денис почувствовал себя неловко. Лучше всего было развернуться и уйти, сделать вид, что не узнал Полину, но он не мог сдвинуться с места и всё смотрел на неё со страхом и любопытством, как на какое-то гадкое насекомое. «Так за что же я её любил? – поражённо думал он. – Неужели за красоту? Выходит, меня поработила оболочка? Я страдал столько лет из-за сброшенного панциря?!» Он опустил глаза. Из-под прилавка виднелись ноги Полины в рваных вьетнамках. Похоже, она не пила, а просто очень нуждалась, потому и пошла продавать селёдку. А Полина всё так же просила его уйти своими сухими глазами, полными ужаса.
Мальчишка-оборванец стянул у неё из-под носа большую безголовую скумбрию и с рыбой в руке припустил наутёк, ловко лавируя среди людей. Денис проследил за ним взглядом. Морок исчез, в уши ворвался базарный шум, крики торговок, грохот тележек.
И тогда он улыбнулся, шагнул к прилавку и спокойно сказал:
- Привет, Полина! Как дела? Мне килограмм селёдки взвесь, пожалуйста, и триста грамм тюльки пряного посола.
- Привет, Денис. Балтийской или черноморской? – спросила Полина и язвительно улыбнулась.
«Даже если я умру, всё равно не перестану ощущать твою нежную руку в моей…» - вспомнил Денис и ужаснулся.
А потом открыл рот и сказал:
- Балтийской…

0

46

да уж.. вот так проходит любовь. а как страдал то

0

47

lili написал(а):

а как страдал то

Да и после прохождения любви чувствует боль - от ее прохождения...

0

48

Шампанская написал(а):

Да и после прохождения любви чувствует боль - от ее прохождения...

вот тоже. Почему? потому что ушла? или потому что столько выстрадал и ничего не получилось?

0

49

lili написал(а):

или потому что столько выстрадал и ничего не получилось?

Скорее, так.
Хотя - у кого как.

0

50


Перевод тут

http://i049.radikal.ru/0803/d9/780e3da1d856.gif

0

51

Ну Амаля,охренеть не встать.Дай пять!))Свои люди...

0

52

Дикий кот

http://i005.radikal.ru/0803/1e/28b4410f7c9d.gif

0

53

И это тоже про любовь...   http://i027.radikal.ru/0803/da/ec8137ad158c.gif   
Слова песни ну очччень созвучны внутреннему состоянию http://i031.radikal.ru/0803/b6/6394d6c18a2b.gif

0

54

Юмористический мультфильм про жизнь насекомых. Немного философии. А вообще смешной и жизненный мультфильм)))

+1

55

Он умел принимать ее всю как есть: вот такую, разную Иногда усталую, бесполезную, Иногда нелепую, несуразную, бестолковую, нелюбезную, безотказную, нежелезную;
Если ты смеешься, - он говорил, - я праздную, Если ты горюешь – я соболезную.
Они ездили в Хэмпшир, любили виски и пти шабли. А потом его нарядили и погребли.

0

56

* * *

     Заспорили три человека о том, что такое любовь.
     Один сказал:
     - Любовь - это цветок, вырастающий из случайно оброненного ветром в благодатную почву семечка, красиво распускающийся, но очень быстро увядающий и нестойкий к превратностям климата...
     Второй сказал:
     - Любовь - это напиток, который ты сам наливаешь себе в бокал  и можешь долго пить маленькими глотками, смакуя его, а можешь жадно выпить большими глотками, но все равно неизбежно в какой-то момент увидишь дно...
     А третий сказал:
     - Любовь - это любовь: она случайна и закономерна, она сиюсекундна и вечна...
     И все поразились красоте и мудрости его слов.

0

57

Амалия написал(а):

Заспорили три человека о том, что такое любовь.

Амалия, ты любила?
А если "Да!" , как можно писать всякую лажу про любовь?

Отредактировано Guten Tag (Чт, 22 Окт 2009 02:26:34)

0

58

Guten Tag написал(а):

Амалия, ты любила?

Любила. Люблю и любима.
Потому и пишу о любви :)
Это в любом случае интереснее, чем предлагать всем присутствующим здесь дамам во спасение:

Guten Tag написал(а):

только хороший длинный ТРАХ с качественным партнёром. ИМХО

0

59

Амалия написал(а):

Потому и пишу о любви

Это не про любовь, это какое-то заламывание рук над помятой фотографией из заднего кармана джинсов.
Меня б так полюбила, свалил бы через неделю

0

60

ВОТ ПРО ЛЮБОВЬ:

Я самая малая капелька в море
Любимых тобою женщин
Но самая нежная, самая горькая
Так касайся ж меня бережней

касайся пальцами пальцев
Тихо, тихонечко.....так
Запрокинув голову, вальсом
вытанцовывай каждую пядь
прикоснись ко мне
...ближе
падают потолки
полюбуйся, на белом брызжут
ярким золотом завитки
между сомкнутых щиколоток
вверх - электрический ток
татуировкой выколот
в каждой клетке твой рот

падаю, падай - смелее
вместе со мною - выше
мой рот прикрываешь шеей
- тише, соседи услышат...

0